Резкий громкий звук, похожий на хлопок, неожиданно раздавшийся где-то рядом, возможно во дворе соседнего дома, и взметнувшийся над забором столб яркого пламени, наверное, спас девушку, заставив ее мозг, затуманенный человеческим горем, переключиться на простой животный инстинкт самосохранения. Анюта метнулась было в избу, но тут же сообразила, что при близком пожаре это верный способ сгореть заживо, и бросилась со двора на улицу. Из соседних дворов уже выбегали люди, тоже босые и едва одетые. Они тащили ведра и ушаты с водой, чтобы спасти соседей и себя самих от самой страшной беды, какая только может случиться в деревянном городе: от пожара.
— Что стоишь, девка! — крикнула Анюте какая-то соседка мощного телосложения, несшая на обоих плечах сразу два коромысла с четырьмя ведрами воды. — Давай волоки из дома воду в чем ни попадя, а то все, как один, сгорим!
«Как же, девка! — горько усмехнулась про себя Анюта. — Была девка, да вся вышла!»
Но она, движимая всеобщим порывом, бегом вернулась в чужой двор, ставший ей родным всего лишь на одну ночь, и принялась оглядываться, пытаясь найти колодец или бочку с водой. Зачем-то подняв глаза к небу, Анюта вдруг увидела, что пламя, ранее полыхавшее лишь справа, совсем рядом, сейчас уже виднелось и спереди, и слева, и вдалеке, над крышами домов, находившихся через несколько улиц. Казалось, пожаром был охвачен весь город. Сквозь настежь распахнутую калитку Анюта могла наблюдать, как люди, тоже наверняка заметившие наступавший со всех сторон пожар, побросали ведра и принялись забегать в дома, вытаскивать из них грудных детей и всевозможные вещи, которые могли унести, а затем устремлялись куда-то вдоль по улице. Девушка тоже выбежала на улицу и помчалась по ней в том направлении, в каком влекла ее все увеличивающаяся толпа.
Людские потоки, стремящиеся уйти от пожара, вначале текли по нескольким направлениям, в основном к Москве-реке, Неглинке и Яузе. Однако вскоре многие слободы оказались отрезанными от рек стеной огня, в которой оставались лишь два свободных от пламени прохода, с западной и восточной стороны, ведущие от окраин к Кремлю. По западному проходу уже скакала ордынская конница, которой даже не понадобилось вступать в бой с полком правой руки, погибшем в пылающих посадах. А восточный проход, начинавшийся от Таганского луга, был пока свободен. Войска князя Воротынского, к которым присоединились остатки спасенного ими ополчения, отбивали уже пятую атаку противника. Волна за волной накатывались на полк левой руки ордынские тумены и отступали, отбитые меткими дружными залпами русских ручниц, и сокрушительными сабельными ударами конных отрядов, вновь и вновь бесстрашно бросавшихся в контратаки на превосходящие силы противника. А на флангах оборонительных порядков полка насмерть стояли пешие ратники.
Стотысячные толпы московских жителей и беженцев, устремившиеся к Кремлю, вскоре до отказа заполнили улицы, ведущие к единственным открытым Большим воротам. Тех, кто оступался и падал, тут же затаптывали идущие сзади. Люди гибли и стоя, в кошмарной давке, прижатые к домам и заборам. Тем немногим, кто ехал верхом или в каретах, было чуть легче, поскольку их лошади более успешно могли прокладывать себе дорогу в толпе, раздвигая людей мощной грудью, топча их копытами. Но и всадникам приходилось непрерывно отбиваться нагайками и саблями от тех, кто стремился стащить их с седел. Многие гибли в этой дикой борьбе. Князь Шуйский был убит ударом ножа, его сброшенное с седла тело тут же растоптали. Стоны погибающих в давке, звериные крики заживо сгорающих в огне, повисшие над московскими улицами, заглушали даже гудение гигантского пламени и треск невиданного пожара, охватившего без малого весь город.
Анюту несло в толпе, как щепку. Она, как и многие беженцы, впервые в жизни оказавшиеся в столице, не понимала, куда все бегут, и даже не думала об этом, стараясь лишь не упасть, не оказаться с краю, где людей просто размазывали по бревнам стен и доскам заборов. Те, кто находился в задних рядах, даже не видели, что за их плечами неспешной рысью продвигаются к Кремлю ордынские всадники, весело усмехающиеся при виде людских страданий. Луки ордынцев лежали в колчанах, сабли покоились в ножнах. Им не было необходимости отбиваться от объятых ужасом русичей, спасающихся от огня. Ни те, кто бежал впереди прорвавшейся в столицу вражеской конницы, ни даже те, кто бежал сзади, за хвостами ордынских коней, и не думали о каком-либо сопротивлении. Анюта, случайно обернувшись через плечо, увидела врагов, хотела было крикнуть, привлечь к ним внимание сограждан, но тут же вынуждена была сосредоточиться на непосредственно угрожавшей ей опасности, исходящей от обезумевших сограждан, давивших ее со всех сторон. Да и все равно ее крика никто бы не услышал в диком шуме, царящем над толпой. И вот впереди показались стены Кремля и распахнутые настежь ворота.
Десяток леших и стражник Степан вместе с караулом московских стрельцов стояли шеренгой на высоком цоколе, тянувшемся вдоль стен воротной арки. Часть этого цоколя находилась за тяжелыми створками открытых внутрь арки ворот. Прямо под их ногами тек непрерывный людской поток. В этом потоке не было ни единого просвета, тела были прижаты одно к другому, спрессованы в плотную массу. От непрерывных стенаний и криков у всех были заложены уши, как будто они находились вблизи тяжелых пушек во время стрельбы. Эти жуткие звуки, доносившиеся из толпы, время от времени заглушал лишь короткий погребальный звон колоколов, обрушивающихся с горящих колоколен многочисленных московских церквей.
Караульные стояли неподвижно, словно застыв на месте при виде ужасной картины, потрясенные гибелью на их глазах десятков, если не сотен пытающихся спастись людей. Но лешие и стрельцы выстроились на узком парапете арки, конечно же, не из праздного любопытства. Они находились на боевом посту. Им был отдан приказ закрыть ворота в случае опасности. Понятно, что вначале следовало опустить нависшую над входом в арку тяжелую чугунную решетку с заостренными, как пики, вернее, как секиры, нижними концами продольных перекладин. Упав с высоты, решетка разом отсекла бы всех, кто еще находился снаружи. Затем нужно было освободить пространство арки от людей и лишь затем затворить створки. Стопор решетки находился в башне, в особом помещении, расположенном прямо над аркой. В этой крошечной комнатке была проделана бойница, через которую можно было наблюдать за всем происходящим перед воротами. Сейчас возле бойницы застыл Разик и остановившимся взором смотрел на развернувшуюся перед ним панораму кошмарной катастрофы. Сзади за его плечом находился Желток. Рука десятника лежала на рычаге, отпускающем стопор решетки. Желток не видел происходящего за стенами башни, но и того, что он слышал, было вполне достаточно, чтобы лихой десятник Лесного Стана был так же напряжен и суров, как и его друг и командир.
