Атака янычар была сильна. Масса пехоты, глубины необъятной, накатывалась на нас с неумолимостью стихийной силы, с криками "Аллах!", ружейными выстрелами и нестерпимым солнечным блеском на клинках ятаганов. Я подоспел в первую линию как раз вовремя, чтобы распорядиться огнем своего батальона. Казалось, пули действуют на чудовищную толпу не больше, чем пчелиные жала на медведя, только разжигая ярость. Не ведаю, бился весь янычарский корпус или часть его оставалась в резерве, — больше похоже, что весь. С высоты седла было видно: турки, вздумай они построиться на европейский лад, образовали бы тридцать или сорок шеренг, не меньше. Смерть нескольких тысяч в первых рядах не могла иметь никакого действия на тех, кто сзади, — если, конечно, там не толпились отъявленные трусы, которых вряд ли встретишь в отборных войсках.
Отстрелявшись, егеря вышли за строй: ближние дистанции принадлежат фузилерам. Враг атаковал с фурией необыкновенной, и непременно прорвал бы линию, не будь перед нею рогаток. Мушкетные залпы в упор поражали янычар, лезущих через острые колья; множество трупов повисло на них, словно тела казненных преступников. Наконец тысячеголовое чудище почувствовало боль и отползло назад. Несколько сот турок залегло в высохшей промоине шагах в пятидесяти от наших позиций, куда из-за рельефа не доставал огонь. Генерал-фельдмаршал, собственной персоной руководивший отражением атаки, приказал роте гренадер забросать их ручными гранатами. С его позволения я повторил испробованный в Белой Церкви прием, выведя своих солдат за рогатки: когда янычары поднялись, их просто смели меткие залпы.
Как только турки отступили, государь созвал генералов в свою палатку на военный совет. Я не был вхож по чину в избранный круг, но Голицын вызвал меня из линии и взял с собою. Его Величество был мрачен и раздражен, и мучим судорогой больше обычного: видно, что ночь прошла для него бессонно. Весь разговор вращался вокруг способов вырваться из окружения. Генерал-фельдмаршал решительно высказался за атаку. Князь Михаил Михайлович воспользовался подходящим моментом, чтобы предложить наш план — скорее даже свой, ибо рука мастера так прошлась по моим черновым наброскам, что главное место теперь отводилось гвардии, егерям надлежало только подготовить ее атаку. Тем не менее князь, будучи крайне щепетилен в вопросах чести, указал изначальную принадлежность замысла.
Тяжелый испытующий взор царя остановился на мне.
— Правда сможешь с середины поля сбить канониров?
— Смогу. Не всех, но больше половины. Солдаты в такой стрельбе экзерцированы.
— А прямо с нашей позиции, из-за рогаток? Ты в Преображенском на восемьсот шагов попадал.
— Раз из пятнадцати, в бою меньше будет. Зарядов не хватит, государь. По расчету — недостаточно.
Можно было заметить, что Петра терзают сомнения. Одинокая линия стрелков между армиями казалась чрезвычайно уязвимой.
— А долго ли ты выстоишь под артиллерийским огнем? Уверен, что турки не истребят твои батальоны раньше?
— Не смогут так быстро. Сначала нас прикроет от пушек турецкая пехота. Когда первая линия оттеснит ее дальше, а егеря остановятся, трех минут на стрельбу довольно станет. Переменить прицел и пристреляться канонирам не успеть. Картечь на этой дистанции мало опасна. Да и не ждут они от пехоты такого подвоха, это главное!
— Смотри! Твой расчет — твой и ответ, коли ошибся.
— Разумеется, Ваше Величество. Как же иначе?!
Еще немного споров по диспозиции, и можно отдавать приказы нижестоящим офицерам. Я тщательнейшим образом объяснил всем, до поручиков включительно, смысл и значение каждого шага. Слишком многое зависело от правильности их действий.
Сменили позиции наши трехфунтовые пушки. Семеновский и Преображенский полки приготовилась вступить в первую линию. Чуть не вся армия с завистью принюхивалась поутру к их котлам, теперь рослые краснорожие гвардейцы готовились с лихвой отслужить свой сытый кусок. Ингерманландцы, астраханцы, еще несколько полков, кои сравнительно способны к бою, гренадерские роты, охотницкие команды из казаков, как перед штурмом крепости… Всё замерло в ожидании. Судьба государства стояла на кону. На вражеских позициях кипели земляные работы, пройдет день — и они станут неприступными для поредевшей и измученной русской армии. Военный совет постановил ждать до полудня — потом атаковать, не дожидаясь турок, хотя все понимали, что такой способ действий имеет еще менее шансов на успех и может обернуться бесплодным закланием лучших полков наших.
Время шло, а турки ограничивались обстрелом. Что, если они сделали правильный вывод из утренней неудачи? Ближе к полудню бесформенная масса войск, маячившая против левого фланга, двинулась в нашу сторону, канонада ослабла: неприятельские пушки прекратили огонь, дабы не попасть по своим.
Невозможно предугадать ход сражения во всех деталях. Слишком тонкими нитками шитый план сразу начал рваться на части, заставляя латать прорехи как попало. Легко говорить, что надо опрокинуть врага: его натиск, яростный и упорный, потребовал предельного напряжения наших сил. Один из егерских батальонов втянулся в бой на левом краю и запоздал с выходом в контратаку, как и прочие части, призванные обеспечивать фланг. Будь турецкое войско способнее к маневру на поле боя — тут бы нам и конец. В центре неприятель тоже действовал иначе, чем мне хотелось. Не желая служить живым щитом, турки всё норовили ускользнуть вбок, как и надлежит в таких случаях.
Любезный читатель! Имея на плечах неприятеля, никогда не отступай в направлении собственных пушек. Не уповай на милосердие канониров — сии бестии хорошо видят вдаль, но на дистанции картечного выстрела перестают различать своих от чужих.
Егеря уже вышли на расчетный рубеж, когда неприятельская артиллерия грянула по нашим прежним позициям, полки второй линии получили свою порцию чугуна. Мы были вполне безопасны: высота траектории над головой две-три сажени. Самое спокойное место — примерно посередине между пушкой и целью. Я позволил солдатам стрелять бегло, по своей готовности, как на стрельбище. Такой способ дает большую меткость, а считать заряды ни к чему, стоя за линией атакующих гвардейцев. Если бы не вчерашний день в арьергарде — они, пожалуй, не согласились бы на такую небывалую диспозицию, убоявшись пуль в спину. Теперь же, оглянувшись с опаской и погрозив егерям здоровенными кулаками, — мол, смотрите получше цельтесь! — багинетами погнали турок к лежащей впереди возвышенности.
Батальон стрелял не спеша: примерно тридцать хорошо нацеленных выстрелов каждую секунду. При должном хладнокровии как минимум один из восьми найдет жертву, с учетом неизбежных в боевой обстановке погрешностей. Суетившиеся на батарее турки не сразу почуяли смерть: мало ли куда залетают шальные пули! Некоторые успели грянуть картечью по атакующим (и по отступающим, за компанию), — но только один раз. Потом уцелевшие попрятались за пушки и кое-где сделанные брустверы, когда же наши заряды иссякли, гвардия была уже в непростреливаемой полосе у подножия холма. Три егерские роты находились в линии вместе с нею.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
