на всякую мишуру.
Снаружи доносились топот и крики. Эстелла и Алекс одновременно повернулись друг к другу. В ответ на его немой вопрос она кивнула. Осторожно, словно боясь потревожить, Алекс положил Лену и перекрестился. Горло Эстеллы сжалось, из глаз хлынули слезы. Она едва не отвернулась; даже смотреть на это было адской мукой.
Алекс поцеловал Лену в щеку и прошептал:
Я – как звезды в ночи, очевидцы любви. Не стой и не плачь над могилой моей; Я – жива. Не печалься – ведь нет меня в ней[62].
От слов стихотворения Эстелла заплакала навзрыд.
Она наклонилась и впервые поцеловала Лену в щеку. Проблеск надежды, вспыхнувший в глазах Лены, когда они сидели на крыше, взявшись за руки, погас навсегда, умер, едва родившись. А ведь она хотела сделать жизнь Лены лучше, доказать, что любовь способна победить жестокость. А добилась прямо противоположного. И безвозвратно лишилась сестры, о которой всегда мечтала.
Алекс взял руку Эстеллы:
– Уходим.
И она последовала за ним в сторону рю Сен-Антуан, прочь от Лены и прочь от себя прежней, которую уже не вернуть.
Глава 22
А на улицах царил еще больший ужас. День еще не начался, однако немцы уже свирепствовали. Эстелла с Алексом выглянули из главного входа в церковь – изучить обстановку. Эстелла заметила французскую полицию. Полицейские вели себя как звери – хуже всего, когда французы вытворяют такое со своими же согражданами. Сотни, если не тысячи человек полиция загоняла, как скотину, в ожидавшие их автобусы. Лишь немногие протестовали – мужчины в Париже слишком запуганы. Они брели, опустив глаза на случай, если поднятая голова будет рассматриваться как измена, за которой последует суровое наказание. Розовые отблески рассвета на их лицах казались то ли свежими ранами, то ли незажившими шрамами от ран прежних.
Алекс старался загородить собой дверной проем, чтобы Эстелла не могла видеть постыдное зрелище, однако скрыть такую массу людей оказалось невозможно.
– Что происходит? – спросила Эстелла прерывистым шепотом.
– Евреи, – хрипло ответил он. – Очередная облава.
– Куда их ведут?
Алекс понизил голос так, что она едва расслышала:
– В Дранси.
– В Дранси?
– Это концлагерь.
Концлагерь… Место, про которое Алекс сказал, что оно хуже смерти. Эстелла взглянула на Алекса, и он ответил на ее немой вопрос:
– Я делаю все, что могу. Но не сейчас. Я не стану рисковать твоей жизнью, как…
Как рискнул жизнью Лены.
– Как ни бесчеловечно в этом признаться, однако суматоха поможет нам выбраться, – мрачно добавил он. – Ты должна делать все, что я прикажу. И никаких вопросов. Никаких!
Впервые услышав от Алекса подобные речи, Эстелла сочла его бесчувственным. Однако сейчас он был злее и холоднее, чем Сена зимой. Не будь они знакомы, Эстелла испугалась бы человека, способного броситься с ножом на врага в попытке спасти Лену. И теперь она молча кивнула.
Они запутывали следы, то ныряя в переулки, то пробираясь через сады и дворы… Алекс остановился у какого-то бара и на повышенных тонах переговорил с человеком, который заметно хромал. Эстелла его узнала: Алекс встречался с этим мужчиной в клубе и еще раньше в Марселе.
Вернувшись к Эстелле, Алекс сообщил:
– В доме на рю де Севинье пока безопасно. Мы можем вернуться.
Наконец они толкнули ворота, прошли во дворик и дальше в дом. Алекс скрылся в своей комнате и заперся изнутри, не произнеся ни слова. Да и о чем тут говорить…
Эстелла снова поднялась на крышу, где сидела с Леной всего несколько часов назад. Она вынула из кармана мамин рисунок с двумя младенцами и принялась обводить пальцами карандашные линии, думая о Лене. Сестра, о существовании которой она и не узнала бы, если бы осталась в Париже. Если бы не война… Сестра, отсутствие которой Эстелла внезапно ощутила острее, чем отсутствие матери, – с Жанной у нее, по крайней мере, были общие воспоминания. А с Леной – всего лишь надежды, которые так неожиданно и жестоко отобрали.
Единственное утешение: рисунок доказывает, что Жанна действительно ее мать. И мать Лены. Однако он не проливает свет на другую загадку: кем был ее отец и почему мама одну малышку взяла себе, а вторую оставила в Америке на попечении семьи Тоу. Налетел ветер, едва не опрокинув коробку. Эстелла схватила ее и поняла, что внутри есть еще что-то. Фотография!
На снимке мама улыбалась, стоя рядом с мужчиной, выглядевшим как более молодая версия Гарри Тоу. У Эстеллы кровь застыла в жилах. В приступе бешеной ярости она разорвала фотографию и с силой швырнула вниз.
Она легла на спину. Вновь нахлынули слезы. Слезы о Лене, слезы об увиденном на фото. Мама была знакома с Гарри Тоу. Эстелла прикрыла глаза, чтобы прогнать эти мысли, однако сквозь сомкнутые веки по-прежнему видела безжизненное лицо Лены, а еще ее взгляд – в тот миг, когда та поверила, что Эстелла действительно ее сестра.
Наверное, она задремала, потому что, когда очнулась и заморгала, в глаза било полуденное солнце, а кожу жгло от загара. Она прикрыла лицо ладонью, встала и, вспомнив события прошедшей ночи, едва удержалась на ногах. Нужно что-нибудь съесть. Выпить воды. Желудок крутило от голода и чувства потери.
Эстелла спустилась в холл, услышала шум и напряглась. Доносились звуки, словно кого-то тошнило. Затем стон и приглушенные голоса. Она подошла к двери комнаты Алекса и прислушалась. Снова те же звуки. Она взялась за ручку двери и повернула ее, вне себя от ярости.
После залитой солнцем крыши комната показалась такой темной, что она ничего не разглядела. Она поморгала и услышала, как Алекс невнятно проговорил:
– Питер, скажи, чтобы она ушла.
Из темноты материализовался человек – тот самый хромой из бара. И прежде чем Эстелла поняла, что происходит, выпроводил ее из комнаты и закрыл дверь.
– Топит горе в спиртном, да? – с сарказмом спросила Эстелла. Совершенно очевидно, Алекс напился до поросячьего визга – никакая другая причина не могла вызвать услышанные только что звуки. Как это похоже на него! Пусть Эстелла оплакивает сестру, а он пойдет и накачается виски.
Питер не ответил.
– Это таким образом он восстанавливается наутро после катастрофы? – снова съязвила она и на этот раз получила что хотела. А хотела она именно скандала.
Питер схватил ее за руку и потащил вниз по лестнице на кухню.
– Ты не знаешь о нем самого главного, – рявкнул Питер. Каждое его слово сочилось презрением. – Алекс Монтроуз – лучший из всех, с кем я работал. Я знаю его пять лет. Он отдаст жизнь за любого из своих людей.
– После того как нажрется виски до отключки и прикинется, будто ничего не случилось? Вы это имеете в виду?
– Я не знаю, что случилось прошлой ночью, однако за это несешь ответственность ты. – Питер бросал слова, как пули. – Ты пошла на квартиру
