Хотя либералы считают, что часть патриархата стремится к новому политическому альянсу — между фундаменталистами, патриотами и коммунистами, сам Алексий II не поддерживает такие устремления. Он говорит, что у него нет никакой политической программы кроме Евангелия. Когда видный правый парламентарий Блохин заявил, что пытался добиться поддержки патриарха в создании режима по типу франкистской Испании, Алексий II опубликовал заявление, что он никогда не обсуждал подобных тем[390]. Когда правые предложили патриарху вторично лишить Якунина сана, так как его парламентская деятельность носит «антихристианский» характер, Алексий II ответил, что не в обычае Русской православной церкви предпринимать такие шаги по политическим соображениям[391]. Когда «Литературная Россия» опубликовала воззвание национал-коммунистических писателей и общественных деятелей, подпись патриарха, оказавшаяся среди их подписей, была тут же снята.
Патриарх никогда не претендовал на непогрешимость, он не раз просил свою паству простить его и молиться за него[392]. Наиболее откровенным и трогательным свидетельством личного покаяния было его интервью в «Известиях». Здесь он говорил о навязанной пассивности, о лояльности властям, об умолчаниях — своих собственных и других руководителей церкви, — которые причинили страдания Богу и людям; он просил о прощении, понимании и молитве. Интеллигенция не слишком доверяет патриарху: в дни августовского путча 1991 года он медлил с осуждением путчистов; правда, это все-таки было сделано, — но с опозданием. Вместе с Ельциным в Белом доме были священники-диссиденты вроде Якунина. Поведение церкви в эти критические дни стало объектом тщательного расследования, которое выходит за рамки настоящей книги. Здесь достаточно сказать, что патриархат явно не торопился с выражением своей позиции. Одно из обвинений, выдвигаемых против патриарха, — «культ» Алексия II: окружение превозносит его как «орудие Святого духа». Такой культ, «идеологизированный и пропагандистский», отмечают одни критики, — в духе прежней советской, а не православной традиции. Другие, например Сергей Аверинцев, чья принадлежность к либеральным кругам несомненна, защищают патриарха: ведь именно он осудил кровопролитие в Вильнюсе. Один православный интеллигент заявил, что предполагаемый флирт между патриархом и «патриотическими силами» носит односторонний характер и что интеллигенция, усиленно критикуя церковь, повторяет свою классическую ошибку: она огульно осуждает религию и церковь, что было типично для эпохи до 1917 года и порицалось еще авторами сборника «Вехи»[393].
Однако доброжелатели патриарха в демократическом лагере отмечают, что он — единственный иерарх, который «публично и безоговорочно» покаялся в прежних компромиссах с партийной идеологией. Намекали, что во время путча произошел раскол: патриарх хотел выступить на стороне демократов, но двенадцать членов Святейшего Синода не согласились (в Синоде патриарх имеет два голоса, шесть членов Синода — постоянные и шесть — временные). Некоторые сравнивают положение Алексия II в Синоде с положением Горбачева в Политбюро в начале перестройки, когда у нового Генерального секретаря не было нужного большинства для проведения его политики[394].
Святейший правительствующий Синод был учрежден в 1721 году Петром I после ликвидации патриаршества. Нынешний состав Синода подвергается суровой критике. Отмечают присутствие в нем митрополита Киевского, бывшего агентом КГБ. Отмечают и то, что Ювеналий не может быть членом Синода: церковный закон запрещает членство в нем епископов, не имеющих своей епархии. Кирилл, глава Отдела внешних сношений, тоже привлекает всеобщее внимание: он — выученик митрополита Никодима, одного из теоретиков «богоблагословенности» коммунизма. Из архивов КГБ стало известно, что на выборах патриарха в 1970 году Алексий поддерживал кандидатуру Никодима (выбран был Пимен). Но, учитывая «византийский» характер отношений между церковью и КГБ, можно рассудить и так: в то время Алексий считал, что его поддержка сделает Никодима нежелательным для секретных служб.
Отмечались и другие аномалии. Чем можно объяснить, что Отдел внешних сношений патриархии имеет сто сотрудников — в основном агентов КГБ, тогда как в других отделах, включая личный штат патриарха, служат по десять человек? Главный составитель речей патриарха Кураев доказывал в своей обширной статье, что православие и либерализм несовместимы, что христианские ценности нельзя отождествлять с демократической идеологией и потому, заявил он, «я — не демократ»[395]. Все это указывает на разногласия в руководстве церкви по многим вопросам и серьезную ограниченность власти патриарха. Подобно славянофилам, Алексий II верит в особую судьбу России, отличную от судьбы других народов. Он стоит за возрождение Святой Руси и лучших российских традиций. Но в то же время он говорит, что было бы утопией мечтать о восстановлении того, что было семьдесят или триста лет назад. Русское православие — не просто национальная идеология, это стремление к жизни в Боге, и с этой точки зрения все политические и национальные факторы отходят на второй план.
Крайней правой импонирует, что патриарх настаивает на уникальности духовной традиции России, но ей не может нравиться его заявление, что православие никогда не было шовинистическим и не занимало антисемитских позиций[396].
К монархии патриарх относится нейтрально. Великий князь Владимир Кириллович посетил патриарха в его резиденции и сказал, что готов служить России на любом посту. Однако патриарх заявил, что вопрос о восстановлении монархии в России весьма сложен[397]. Пока патриарх разъяснял свои позиции по различным вопросам, некоторые священники активно участвовали в политической жизни. Они посещали «патриотические» митинги — кроме, конечно, тех, которые созывались антихристианскими группировками. Некоторые отказывались принимать слова патриарха о нешовинистическом и неантисемитском характере Русской православной церкви и в своих писаниях энергично продолжали черносотенные традиции[398]. Другие отстаивали более либеральную линию.
Русская православная церковь старалась не втягиваться в политику, в особенности на уровне злобы дня, — позиция, понятная в свете горького опыта недавнего прошлого. У православных мирян таких сомнений и угрызений совести было меньше. Так, в апреле 1990 года в Москве состоялся учредительный Собор Российского христианского демократического движения. Согласно его первой программе, движение поставило своей целью перейти от политики разрушения и острую реакцию не только крайней правой, но и фундаменталистов внутри церкви вроде «Союза православных братств» и его журнала «Вестник». Эти круги доказывали, что даже война между сербами и хорватами была развязана тайным «талмудистским руководством». В своих публичных выступлениях они были несколько осторожнее, заявляя, что выступают не против евреев как нации, а против «талмудического иудаизма» ненависти к идеалам созидания и солидарности. Новая партия желала создать общество, в котором царили бы идеалы духовной свободы, милосердия и соборности и которое отвергло бы применение насилия во внутренней и внешней политике.
Такая программа помещала партию в лагерь демократии — она должна была стать христианским демократическим движением западноевропейского образца, поддерживающим гласность и перестройку. Его духовным отцом был священник Дмитрий Дудко, сопредседателями стали Виктор Аксючиц и Глеб Анищенко, а число членов (по данным самого движения) составило 15 тысяч человек. Оно состояло в блоке «Демократическая Россия», поддерживавшем Ельцина, и в дни августовского путча Аксючиц находился среди защитников Белого дома. Новая партия имела тесные связи с НТС в Германии, который, как говорили, помог ей технически создать свой центр в Москве.
Однако через несколько месяцев после основания РХДД начало смещаться вправо. Его лидеры по-прежнему считали национал-большевизм главной опасностью, но все чаще и чаще стали выступать против «космополитизма» христианской левой, которая, по их словам, заявляла, что христианин не имеет права быть патриотом[399]. Это было не совсем точным изложением аргументации левых христиан. Но они действительно утверждали, что, если христианские политики будут слишком упирать на национальный фактор, интерес к духовным ценностям, столь ярко проявлявшийся у них вначале, спадет, а то и вовсе исчезнет.
Предсказания оправдались быстрее, чем этого можно было ожидать. Перед путчем 1991 года РХДЦ по своим внешним признакам не отличалось от других умеренных партий, и его взгляды на будущее Советского Союза напоминали солженицынские. Движение не одобряло выхода республик из СССР, но и не считало нужным чинить им препятствия[400]. Однако вопрос о российской государственности занимал их все больше и больше, ибо совершенно ясно, что Россия вовсе не тождественна прежней РСФСР — то было искусственное формирование, вне которого жили миллионы русских.
