Именно! – встревал я, недоумевая, почему мой Кампо молчит, как рыба. – Это позор, ваши Мигели, ваши Хавьеры, Хосе, Хуаны. Я сам не терплю, когда обижают слабых – изначально сильные, что должны быть сильнее, хоть общество и превратило их в слабейших…
О чем это вы? – морщился адвокат.
Я разъяснял: – О том же, о чем и вы! Это позор, присущий лишь человеку – самцы природы не бьют своих самок. Они берегут их и защищают, а испанские «доны» – это ваша вина!
Позвольте!.. – прерывал меня Педро, – прерывал умело и вновь перехватывал инициативу, вновь растекался велеречиво, никому не позволяя вставить слова.
Но я не сдавался, я повышал голос, возмущаясь с ним вместе, подлаживаясь под его тон. Правду говорить легко и приятно – я, подобно Педро, не жалел красок. Я доказывал, что я, всем сердцем, полностью на стороне Март и Палом. Я привел примеры – тех же Рафу и Ману, едко высмеяв их неполноценность. Упомянул былую спесь испанцев, вернувшуюся бумерангом. Быть может, это прозвучало обидно – и для Педро, и даже для Кампо. Быть может и начальник полиции был несколько задет моей прямотой. Но отступать было поздно, я горячился, настаивал на своем. Рассказал им про незнакомок в кафе, прекраснее которых нет в мире – про их готовность прощать и дарить надежду, про мягчайший луч, свечение Евы. Не забыл и про худших из самок – для контраста, для демонстрации абсурда. Заклеймил искусственное сближение полов, попытку стричь всех под одну гребенку…
Словом, я сражался, как мог, но адвокат Педро оказался крепким орешком. Он все переворачивал с ног на голову, выискивал подвох, переиначивал на свой лад. Умелый демагог, он выставлял меня демагогом. Делал из меня мечтателя и лжеца, фантазера, не умеющего смириться с тем, что фантазии неисполнимы. Он был неуязвим, как армия «корифеев» в городе, придушенном торфяным смогом. Как самый главный «эксперт» из Базеля, которого не пронять никаким «изнуряющим допросом». Я вновь чувствовал, как вселенский хаос грубо вторгается в мою жизнь. Неотвратимо, размывая границы, путая все истины и все смыслы.
И вот!.. – от общего Дон Педро переходил к частному. К еще одной невинной, попавшей в лапы сатрапа. К Лидии Алварес Алварес, которую по несчастью угораздило сойтись с дикарем-иностранцем. Со мной – мужланом, беспринципным сексистом, сумасшедшим ревнивцем.
Конечно, – вздыхал адвокат, – лишь недосмотр таможни позволил ему беспрепятственно пересечь границу. Но раз уж это случилось, и он здесь, с нами, испанский закон не может дать ему поблажки. Ведь, смотрите… – и Педро перечислял: втерся в доверие, склонил к сожительству, потом угрожал, пугал, а когда от него избавились наконец, свершил акт агрессии – апофеоз, переход за грань! Все одно к одному, и никаких сомнений. Дело ясное – перед нами враг, бросивший обществу наглый вызов!
Я вновь возражал, нервно и горячо, меня перебивали, мне затыкали рот. Я кричал в отчаянии: – Все вранье, это Лидия съехала с катушек, приревновав к служанке! – Недоумевал: – Как вы не поймете – это провокация, поклеп, навет!
Но Педро твердо держал в руках все нити. Он опутывал меня по рукам и ногам, а мой «защитник» помалкивал, набрав в рот воды. Начальник полиции слушал, поигрывая мышцами, и тоже не произносил ни слова. Его было не обмануть, он всему знал цену и теперь прикидывал, как избежать проблем. Сравнивал, оценивал меня и Педро. Конечно, адвокат выглядел убедительно. Выглядел так, что каждому было ясно: от него только и жди сюрпризов.
О’кей, – сказал наконец начальник, – пусть решает судья. Нет возражений? – обернулся он к Кампо. – Нет. Ну вот и славно. Предварительное обвинение таково… – и он зачитал с какой-то бумажки длинный параграф канцелярского текста. Затем вызвал охрану и коротко бросил: – В изолятор. Оформляйте и увозите!
Так я стал узником испанской тюрьмы.
Глава 28
В заключении я провел четыре дня – почти без еды, воды и сна. И в полном ошеломлении от несовершенства мира. От подлости мира, от его бездарнейшего устройства. От жуткой несправедливости случившегося со мной. Я пытался осознать, как человека можно держать в тюрьме без всякой вины, и боялся сойти с ума от бессилия, от беспомощности, возведенной в абсолют. По мне полз, давя и подминая, многотонный каток государственной машины. И я не мог сделать ни-че-го.
Про тюрьму я понял главное: я не подхожу для тюрьмы. Мы были чужды друг другу, между нами тут же возник глубочайший внутренний конфликт. Его ощущали все кругом – потому, наверное, меня ни разу не избили охранники, хоть я порой вел себя вызывающе. Сокамерники сторонились меня, мало с кем я обменялся хотя бы словом. На вопросы о случившемся со мной я отвечал просто: на меня ополчилось мироздание. За то, добавлял я, что моя самонадеянность перешла границы. Этого было достаточно, чтобы любопытствующие прикусили язык. Лишь румын Гочо, мелкий торговец марихуаной, прислушивался и поглядывал исподтишка. Он «держал» камеру, был в ней главарем. Но и Гочо конечно не мог представить, что творилось в моей голове. Там вспыхивали сотни тысячеваттных ламп – и взрывались с оглушительными хлопками. Бесконечная линия, извиваясь, как гюрза, бежала сама от себя – в никуда. Я мог бы пытаться угадать ее путь. Мог бы нарисовать пальцем хитроумный фрактал на грязном полу. Но едва ли это объяснило бы хоть что-то.
Нас было десять в десятиместном боксе, тесном даже для пятерых. Трое, подобно мне, ошеломленные непониманием, попали под статью малтрато с легкой руки предприимчивых фемин. Один из них, пятидесятилетний бухгалтер, толстый, лысеющий, подслеповатый, целыми днями всхлипывал на своем матрасе – пока Гочо не давал ему пинка. Очевидно, мир казался ему еще более несовершенным, чем мне. Жена, с которой они прожили тридцать лет, позвонила в полицию после домашней ссоры. Сидя у телевизора, они не поделили пульт переключения каналов. Для пущего эффекта, она, положив трубку, ткнулась щекой в дверной косяк…
Бухгалтер был жалок и не вызывал сочувствия. Да и случай его, сказать по правде, никого толком не удивил. Тот же Гочо, знаток тюремных нравов, поведал нам с десяток других историй – не менее абсурдного свойства. Удивление вообще неуместно, если худшее случилось с тобой самим. Мои «коллеги» хмуро молчали, размышляя о собственной судьбе. Лишь два здоровяка-гондурасца, арестованные за драку в пивном баре, всякий раз цокали языками. Наверное, собственные передряги расстраивали их не слишком.
Через три дня их перевели куда-то, потом от нас забрали наконец бухгалтера, а на пятые сутки пришла и моя очередь предстать перед судьей. Путь к нему был долог – сначала переезд в автозаке, а затем меня, закованного в наручники, вели через здание, полное народа. Охранники – «Национальные гвардейцы» – изощрялись в остроумии. Издевались над моим именем, моим акцентом. Они чувствовали себя всесильными, я был полностью в их власти.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
