Непримиримые силы в США окрестили Хельсинки новым Мюнхеном, капитуляцией перед Советским Союзом. Они требовали упразднить сам термин «разрядка», поскольку он сбивает с толку.
Люди ортодоксальных настроений у нас исходили из того, что к разрядке и вообще к нормальному общению с миром Советский Союз не готов, не делая при этом вывода даже о том, как к этому следовало бы готовиться…
Не найти решения возникшей проблемы — значило обречь мировую политику в лучшем случае на застой, в худшем — на новую вспышку конфронтации, как тот огонь, который возгорается из не до конца залитого костра. Сегодня мы знаем, каким путем пошли дела, но не об этом идет речь в этой книге.
Так или иначе, политика разрядки и без четких ответов на коренные вопросы оставалась провозглашенной политикой нашего государства, и для дипломатической работы возникал практический вопрос, как следовало действовать дальше в рамках заявленного курса. В частности, передо мной стоял вопрос, как может быть использован в этих целях фактор советско-французского сотрудничества? Если стремиться использовать советско-французское сотрудничество для движения вперед, то какой следующий шаг можно и нужно было бы предпринять? В полной мере этот вопрос встал, когда министр поручил мне подготовку визита Л. Брежнева во Францию в июне 1977 года.
Я предложил ему тогда выдвинуть перед французами идею разработки в качестве главного итогового документа визита заявления, полностью посвященного возможному содержанию политики разрядки. Я исходил из того, что выявленные таким образом совпадающие элементы могли бы помочь наполнить понятие разрядки предметным содержанием, что и вело бы к раскрытию смысла этой политики. А. А. Громыко согласился, но, отдавая себе отчет в сложности и даже рискованности предприятия, решил, прежде чем что-то предлагать руководству, отправить меня в Париж для зондирования настроений там по этому поводу. Встретили в Париже меня хорошо. В первый же вечер директор политдепартамента на Кэ д’Орсе, мой давний знакомый Жак Андреани пригласил меня в оперу, где я и поделился с ним замыслом. Я, конечно, не мог рассчитывать на четкую реакцию: в каждом государстве имеется свое руководство, своя «инстанция», без решения которой работник аппарата действовать не может. Но Андреани выслушал меня со вниманием, задав уточняющие вопросы. Одним словом, можно было понять, что он встретил идею с интересом.
Но я счел это недостаточным и добился приема у генерального секретаря Елисейского дворца, благо основание было серьезным: Л. Брежневу предстояло быть гостем его прямого начальника — президента Франции. Кабинет руководителя администрации президента — это не фойе Гран Опера, в изложении идеи я был четок, а сквозь даже более рафинированное, чем у Андреани, поведение собеседника я, тем не менее, почувствовал, что отторжения предложения нет, скорее, есть позитивное его восприятие. Об этом мне говорил весь мой многолетний опыт общения с французскими партнерами. Я все отписал в Москву и прямо из Парижа внес предложение о разработке и передаче французам проекта соответствующего документа. Посол С. В. Червоненко меня поддержал.
В Москве А. А. Громыко предложил идею на рассмотрение Л. Брежнева. Тот одобрил.
Встал вопрос о разработке текста для передачи французам. Тут начались терзания. Требовалось охватить много проблем как концептуального характера, так и конкретных, составляющих основное содержание международной политики, от разоружения до прав человека. Это вело к необходимости многочисленных согласований, и по пути движения проекта мои заготовки шлифовались, как телеграфный столб. Что же касается американистов, а они в мидовском аппарате были едва ли не столь же влиятельны, как США в мире, то они вообще ворчали: «опять вы со своими французами отвлекаете от дел».
Дни уходили. Вскоре в Москву для подготовки визита должен был прибыть министр иностранных дел Франции Л. де Гиренго, а передавать французам было нечего: бумага все еще не доехала до стола министра. Наконец, она к нему попала, но ценой включения в нее ряда жестких формулировок и вымывания гуманитарной проблематики. А. А. Громыко ее утвердил, С. В. Червоненко срочно передал проект на Кэ д’Орсе и вскоре сообщил в Москву высказанную ему лично реакцию французского министра: мы ни о каком документе о разрядке не слышали и слышать не хотим.
Со скоростью, близкой к той, с которой телеграмма летела из Парижа в Москву, я оказался «на ковре» в кабинете министра. А. Громыко с трудом сдерживал раздражение. Вернее, сдерживал ли… Он не ставил под сомнение то, что я написал из Парижа, но бросил упрек, что я вышел во время поездки в Париж не на тех людей, то есть разговаривал не с теми, голос которых был достаточно значимым для понимания настроений во французской столице. Его, конечно, беспокоило то, что он уже сделал предложение генсеку и там идея понравилась, а теперь она оказывалась отвергнутой французами.
— Лучше сделать больше, чем обещаешь, чем не выполнить то, что пообещал, — бросил министр, и как истина общего характера это, конечно, было справедливо.
Я стоял на своем, утверждал, что речь идет хоть и об очень крутом, но все-таки лишь приеме в дипломатическом торге, который затевают французы вокруг содержания возможного документа. Борьба только начинается, и ее стоит продолжить.
Но приказывает министр, и я получил указание подготовить Л. Брежневу записку, в которой документ о разрядке снимался из числа ожидаемых в результате его визита. Записка была тут же подписана, а мне оставалось отправиться восвояси.
Прилетел Л. де Гиренго. С ним и Андреани. После встречи во Внуково я пригласил его в свою машину. Он всю дорогу просидел с каменной физиономией. Даже о погоде разговаривал с опаской. В таких условиях я предпочел не вспоминать о документе о разрядке, чтобы не испортить дело вконец.
Министры уселись в особняке на улице Алексея Толстого за круглый стол. Я тоже там. Разговор о том, какие документы готовить к визиту. Насчет документа о разрядке французы не говорят ни слова. У меня неотступный вопрос: вспомнит ли о нем сам А. Громыко? Ведь он теперь свободен от обязательств перед Л. Брежневым и может решить не усложнять жизнь. Чем больше уходит времени, тем больше напряжение. Но вот вспомнил! Хорошо! Спросил. Гиренго небрежно ответил: не видим необходимости.
Продолжит ли настаивать наш министр? Ведь следующее его слово будет означать начало борьбы.
Продолжил. Мягко пояснил выгоды задуманной акции.
Француз свое: нет.
Что же, конец? Нет, Громыко продолжает:
— Мы вам передали проект. Скажите, вам что, сама идея не подходит или, может быть, есть какие-то соображения по проекту?
