Бланше, наконец, сел.
— Послушай, что тебя заставило приехать ко мне в такой поздний час?
— Я думаю, нам необходимо договориться.
— О чем?
— Какие мы будем давать показания.
— Но ведь мы уже дали показания.
— Что касается меня, то допрос был весьма формальным. Допрашивал помощник комиссара, который к тому же старается не слишком усложнять себе жизнь. Однако завтра или послезавтра нам предстоит встреча со следователем.
— Это в порядке вещей.
— Что ты будешь говорить?
— Что ничего не понимаю.
Бланше вперил в Алена взгляд, в котором можно было прочесть одновременно и страх, и презрение, и гнев.
— И это все?
— А что я могу сказать еще?
— Жаклин выбрала себе адвоката?
— По-видимому, она предоставила это мне.
— И кого ты пригласил?
— Пока еще не знаю.
— Адвокат будет всячески обелять свою подзащитную.
— Разумеется.
— Всеми доступными средствами.
— Полагаю, что да.
Ален подначивал зятя. Он не выносил Бланше, а сегодня тот буквально выводил Алена из себя.
— Какую же версию он выдвинет для защиты?
— Это уж его дело, но не думаю, чтобы он выбрал версию о необходимой самообороне.
— Что же тогда?
— А что бы ты предложил?
— Кажется, ты забыл, — с пафосом произнес возмущенный Бланше, — что я — муж жертвы.
— А я муж женщины, которой придется добрую часть жизни провести в тюрьме.
— Но кто виноват?
— А тебе это известно?
Снова молчание. Ален закурил сигарету и протянул портсигар зятю, но тот отрицательно покачал головой. Как подойти к деликатному пункту, не уронив своего достоинства? Вот именно, ибо в голове у Бланше все это время вертелась лишь одна мысль, точнее, вопрос, и он искал случая его задать.
— Комиссар спросил у меня, были ли мы дружной парой.
Ален не удержался и с иронией посмотрел на зятя.
— Я сказал, что да.
Ален немного досадовал на себя за то, что, видя, как этот толстый, рыхлый человек беспомощно барахтается, он даже не пытается протянуть руку помощи. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, каких усилий стоило его зятю говорить спокойным тоном.
— Я заверил его, что мы с Адриеной любили друг друга так же, как в первые дни супружества, — произнес он глухо.
— Ты убежден, что не хочешь выпить?
— Нет. Не хочу. Не знаю почему, но комиссар очень интересовался, где и как она проводила вторую половину дня до моего возвращения со службы.
— Кто?
Адриена, конечно. Он расспрашивал, выходила ли она после обеда из дому, встречалась ли с друзьями…
— А она встречалась?
Бланше задумался:
— Не знаю. У нас за ужином часто собирались гости. Мы тоже бывали на ужинах, на официальных приемах, получали приглашения на коктейли. Адриена ходила гулять с детьми. Вместе с няней водила их в Ботанический сад.
— Ты все это рассказал ему?
— Да.
— Он счел твои сведения исчерпывающими?
— Не совсем.
— А ты сам?
И тут Ален услышал первое нерешительное признание.
— Я тоже…
— Почему?
— Потому что сегодня вечером я расспросил Нана.
Это была их няня, уже вторая или третья. Но все няни получали в доме Бланше имя Нана — так было проще для хозяев.
Сначала она упиралась, отнекивалась, но в конце концов заплакала и призналась, что Адриена редко гуляла с детьми в Ботаническом саду. Приведя их, она куда-то уходила и возвращалась за ними, только когда уже надо было идти домой.
— У женщин всегда находятся дела в городе: портниха, магазины.
Глядя в упор на Алена, Бланше вдруг судорожно глотнул, потом опустил глаза.
— Скажи мне правду.
— Какую правду?
— Ты сам прекрасно знаешь, что это необходимо: так или иначе все раскроется. Произошло убийство. И наша личная жизнь будет выставлена напоказ.
Ален еще не решил, как быть.
— Кроме того, признаюсь тебе, что я не могу…
Не докончив, Бланше поднес платок к глазам. Он держался, сколько мог. Но теперь самообладание отказало ему. Ален из деликатности отвернулся, давая зятю время прийти в себя.
Настал момент нанести роковой удар, но прежде Ален выпил свое виски. Он не любил Бланше, никогда не мог бы его полюбить и все же сейчас почувствовал к нему жалость.
— Что ты хочешь узнать, Ролан?
Впервые, именно в этот вечер, он назвал его по имени.
— Ты не догадываешься? Разве ты… Разве вы с Адриеной…
— Ладно! Положи свой платок в карман. И попытайся хоть раз не смешивать свои чувства со столь драгоценным для тебя понятием собственного достоинства. Будем говорить, как мужчина с мужчиной. Согласен?
— Согласен, — прошептал, глубоко вздохнув, тот.
— Прежде всего, постарайся усвоить, что я тебе ничего не собираюсь вкручивать. Все, что ты сейчас услышишь, — чистая правда, хотя мне и самому бывало порой трудно поверить, что это так. После знакомства с Мур-Мур мне понадобились месяцы, чтобы убедиться, что я ее люблю. Она ходила за мной, как собачонка. Я привык видеть ее всегда рядом с собой. Когда мы на несколько часов расставались, потому что мы ведь оба работали, она всегда находила возможность мне позвонить. Мы вместе спали, и когда мне случалось ночью проснуться, я протягивал руку и чувствовал тепло ее тела.
— Я пришел не для того, чтобы говорить с тобой о Мур-Мур.
— Подожди. Сегодня вечером я словно прозрел. Мне кажется, впервые в жизни я вижу вещи в их истинном свете. В тот год Мур-Мур уехала на каникулы к родителям — дочерний долг.
— Адриена жила тогда уже в Париже?
— Да. Но она интересовала меня не больше, чем какая-нибудь канарейка, которую увидишь, зайдя к знакомым. Мур-Мур уехала всего на месяц, но я уже через неделю места себе не находил. Ночью рука моя натыкалась только на одеяло. В барах, в ресторане я инстинктивно поворачивался направо, чтобы поговорить с Мур-Мур. Это был самый длинный месяц в моей жизни. Я уже готов был позвонить ей, умолять, чтобы она все бросила и вернулась.
Отец Жаклин был профессором филологического факультета в Эксе, на юге Франции. Семья владела небольшой виллой в Бандоле, где и проводила каждое лето.
Ален не рискнул тогда поехать в Бандоль. Он боялся скомпрометировать Жаклин.
— Наконец она вернулась, но я еще ничего не решил. И вот как-то ночью в кабачке на Левом берегу мы сидели в компании с друзьями, и я у нее спросил, выйдет ли она за меня замуж. Так мы и поженились.
— Но это ничего не объясняет…
— Наоборот, этим-то все и объясняется. Я не знаю, что люди называют любовью, но у нас дело обстояло именно так. В иные дни нам приходилось класть зубы на полку. Не всегда, разумеется. Бывали у нас и пиршества. Но бывали и посты. Если ей, скажем, не удавалось пристроить статью. Я тогда еще не помышлял о журнале. Что касается Адриены, она жила у себя, в своей комнате и прилежно занималась.
— Вы брали ее с собой, когда отправлялись в театр или кафе?
— Время от времени. Нам больше нравилось быть вдвоем. Возможно, и она не искала нашего общества. Она любила сидеть, забившись в уголок, и смотреть в одну точку.
— И все-таки…
— Да. И все-таки это произошло. Глупо. Случайно. Я даже затрудняюсь сказать, кто из нас сделал первый шаг. Я был мужем ее сестры. Иначе говоря, на меня имела право только ее сестра — больше никто.
— Ты ее любил?
— Нет.
— Ты циник, — злобно бросил Бланше.
— Оставь. Я ведь тебя предупредил — разговор будет мужской. Ей так захотелось. Не отрицаю, быть может, хотел этого и я. Любопытства ради: что скрывается за ее бесстрастным лицом.
— А теперь ты знаешь?
— Нет… Да… Думаю, что она просто скучала…
— Настолько, что в течение почти семи лет…
— Но мы встречались не часто, время от времени.
— Что ты называешь время от времени?
— Примерно раз в неделю.
— Где?
— Какое это имеет значение?
— Для меня имеет.
— Если тебе так необходимо представить себе все подробности, тем хуже для тебя. В одном доме на улице Лоншан. Там сдаются однокомнатные меблированные квартиры.
— Но ведь это отвратительное место!
— Не мог же я отправиться с ней на Вандомскую площадь.
На Вандомской площади помещался роскошный особняк Французского банка, где служил Бланше.
— А некоторое время спустя она у подруги познакомилась с тобой, Ролан. Ты стал за ней ухаживать.
— Значит, она тебе решительно все рассказывала?
— Думаю, что да.
— Может быть, она даже с тобой советовалась?
— Может быть.
— Ну и сволочь же ты!
— Знаю. Но в таком случае нас на земном шаре миллионы. Потом она вышла за тебя замуж.
— Вы продолжали встречаться?
— Гораздо реже.
— Почему?
— Она стала хозяйкой дома. Потом забеременела.
