высочайшему повелению /
165/ к ходже и вылил воды в огонь, чтобы Хусейри и его сына не били. [От них] отобрали подписку [уплатить] триста тысяч динаров, и [обоих] взяли под стражу. Великий ходжа от того, что повелел [сделать] государь, и от новой [его] милости, которой удостоился, сильно приободрился и повеселел и оставил [меня], слугу твоего, выпить [с ним] вина; было бы зря не уважить [его]. Вот причина моей неявки и присылки мною Бу-л-Фазла, дабы за невежливость и самомнение на меня не было наложено взыскание». Я тотчас же отправился и на окраине города нашел эмира, расположившегося в одном саду, за развлечением и питьем вина. [С ним вместе] сидели недимы, играли и пели мутрибы. «Придется сообщение изложить письменно, — сказал я себе, — ежели не удастся сказать устно, пусть прочитает и цель будет достигнута». Затем я очень обстоятельно написал записку и выступил вперед. «В чем дело?» — окликнул меня эмир. «Слуга [твой], Бу Наср, прислал сообщение», — ответил я и показал записку. «Прими», — сказал он даватдару. Тот взял и подал эмиру. Прочитав, эмир подозвал меня к себе, отдал мне обратно записку и неслышно для других сказал: «Поезжай назад к Бу Насру и передай ему, что [все] вышло хорошо, и мы, дескать, тебя хвалим за то, что ты сделал. Послезавтра, когда мы возвратимся, мы прикажем все остальное, что потребуется. Ты, мол, отлично поступил, что не приехал и остался по-приятельски у ходжи за чашей вина». Я удалился и в час предзакатной молитвы возвратился в город, позвал Сенгуя и написал на бумаге: «Слуга [твой] съездил и поручение исполнил». До часа полуночной молитвы [мой наставник] оставался у ходжи и вернулся обратно сильно навеселе. На другой день, рано утром, он позвал меня. Я пошел. Он сидел один «Что ты сделал?» — спросил он меня, и я ему рассказал целиком все, что было. «Хорошо», — промолвил он, — потом сказал: «Этот ходжа пошел действовать, он здорово будет мстить и [много] народу проглотит. Однако наш государь — покровитель, он не забывает оказанную ему услугу. Когда он прочел записку ходжи, ему во что бы то ни стало нужно было сохранить [для себя] сердце ходжи, нельзя было допустить, чтобы вновь назначенному везиру через неделю было нанесено [безнаказанно] такое оскорбление. Государь рассудил и приказал старшему хаджибу отправиться во дворец отдать распоряжение [городскому] наместнику привести Хусейри с сыном в дом ходжи вместе с палачом и дыбой и отсчитать каждому по тысяче ударов, чтобы впредь никто не отваживался бы поминать имя ходжи иначе /
166/ как добром. Отдав столь страшное повеление, [эмир], несмотря на то, что Хусейри совершил большое преступление, все же не хотел, чтобы честь и слава Хусейри сразу погибли. Ко мне спешно приехал человек и позвал [к государю]. Когда я явился к султану, он во всеуслышание сказал: «Ты что же это не захотел с нами поехать развлекаться?». — «Счастье слуги твоего в том, — ответил я, чтобы [всегда] служить государю, но ведь государь велел ему написать несколько важных писем в Рей и ту область и сказал, что приходить [самому] не надобно, а надо прислать дежурного дебира». Он рассмеялся, — при всех обстоятельствах он был великодушен, — и промолвил: «Помню, я ведь пошутил. Есть еще несколько соображений, которые необходимо написать в письме. Я хотел бы сообщить их тебе с глазу на глаз, а не через кого-нибудь другого». Он велел остановить слона. Слоновод спустился с шеи слона наземь, а также помощник его и гулям-телохранитель, который находился в балдахине вместе с султаном.
Сначала он прочитал мне записку ходжи и [затем] сказал: «Хаджиб отправился, чтобы залучить обратно сердце ходжи. Я дал такое распоряжение, чтобы он обязательно привел в исполнение наказание за совершенное преступление, дабы [нам] не потерять сердце ходжи. Однако, я в долгу у Хусейри, потому что из недимов моего отца нет никого, кто бы столь много пострадал за меня, и я ни за что не буду помогать ходже глотать слуг [моих] в отместку. Меру я предоставляю [выбрать] тебе; сохрани в тайне то, что я сказал тебе, и уладь это происшествие хоть нашим повелением, хоть своей рукой, но так, чтобы его не истязали. Хаджибу мы сказали по-турецки, чтобы он их постращал и задержал, покуда не подоспеешь ты и не потушишь пожар». — «Слуга [твой] понял, — ответил я, — все, что на сей счет необходимо, будет сделано», — и я поспешно отбыл обратно. Положение было таково, как ты видел. Хаджибу я сказал, что следует подождать исполнять высочайшее повеление, покуда я не повидаю великого ходжу, а Хусейри я сказал: стыдно, мол, тебе, ты старый человек, а беспрестанно по /167/ чему-либо роняешь свою честь и тревожишь сердца друзей». «Теперь не время меня бранить, — ответил он, — такая уж мне судьба; надобно придумать, как поправить дело».
Потом для меня испросили прием [у ходжи] и тотчас же приняли. По дороге я видел Бу-л-Фатха Бусти, одетого в рубище, с бурдюком на плечах. Он преградил мне путь и сказал: «Уже почти двадцать дней я таскаю воду на конюшню, заступись [за меня], ведь я знаю, сердце великого ходжи смягчилось, а кроме как с помощью твоих слов ничего не выйдет». — «Я иду по важному делу, — ответил я» — когда его справлю, то постараюсь и для тебя. Надеюсь, желание будет достигнуто». Придя к ходже, я застал его в гневе и ярости. Я поклонился. Он очень живо расспросил, [как я поживаю], и сказал: «Я слышал, ты поехал к эмиру, почему ты вернулся?» — «Государь отправил меня обратно по рейским делам, которые ведомы господину, — ответил я, — но письма можно написать завтра, сегодня у меня ничего не получается. Я пришел выпить немного вина с господином по случаю милости, которая снова оказана господину султаном из-за происшествия с Хусейри». — «Это ты отлично сделал, — промолвил [ходжа], — и я за это благодарен. Однако я совсем не желаю, чтобы ты просил за [Хусейри], ибо я ни за что согласия не дам, и ты огорчишься. Эти сводники забыли Ахмеда, сына Хасана, потому что несколько времени место оставалось свободно. Они захотели подчинить себе слабого везира и сочли его бессильным! Им покажут ширину гилима[445], чтобы очухались!» — и, обратившись к Абдаллаху Парси, ходжа спросил: «Их еще не подтянули на дыбе?» — «Подтянут, — заметил я, — воля
