Выступавшие со свойственной прибалтам равнодушной сдержанностью призывали к необходимости быстрейшего разрушения всего советского, союзно-русского и изгнанию из наших со времен Петра I земель всех русскоязычников. Дальше, видимо, чтобы никто не смог «сачкануть», шло поименное обсуждение призывов.
Как раз поднялся Ландсбергис — ванильный доктор советского искусствоведения, а ныне безжалостный враг всех русских в Литве. Он дал осмотреть себя присутствующим, как на рынке предлагают пробовать соленый огурчик, и, поправив очки, спокойно заявил, что русским нет места на берегу Балтийского моря, где они за века воздвигли много портов и городов. Услышав такое, я был ошарашен. Собчак сидел за столом в дальнем от меня углу с остекленелым взором. По восковой спелости сосредоточенно-несменяемого выражения лица можно было смело предположить, что им, как экспонатом для своего музея, уже неоднократно интересовалась мадам Тюссо.
Дошла очередь выступить ему. «Патрон» сперва, чтоб его не приняли в этой, как мне показалось, малознакомой компании за «керю с электрички», заявил, что он «профессор права из Ленинграда», а дальше, к моему удивлению, принялся разглагольствовать о путях «разумного» (его выражение) разрушения страны и вместо безоговорочного изгнания — о создании временных резерваций для русского населения на территориях прибалтийских республик. Затем он многословил различными идеями государственного обустройства постсоветского периода в России, где нужно будет постоянно грабить население и периодически кое-кого убивать, дабы люди не думали, что о них новые власти перестали заботиться.
Его выступление было восторженно встречено, если так можно сказать о прибалтах.
Обводя присутствующих взглядом превосходства, «патрон» внезапно уперся в меня и смешался, как невеста, в день свадьбы застуканная женихом в объятиях другого. Скажу больше: мое появление в зале «патрона» огорчило и раздосадовало, словно современную барышню, которую кроме девичьей чести угораздило разом потерять еще, к примеру, и варежку.
Вытащить Собчака из этого антирусского ужатника мне стоило большого труда. Когда мы на машине с сиреной уже мчались к аэродрому по рельсам таллинских юрких трамваев, Собчак все еще продолжал сокрушаться отрыву его от очень важного занятия и прекрасной компании. На летном поле он успокоился. Критически осмотрел пригнанный мною вертолет и посетовал на невозможность укомплектовать весь свой штат такими же красивыми референтшами, как у Сависаара. Я посадил его на заднее сиденье, укрыл пуховиками, водрузил наушники для связи, и мы споро взяли курс на Ленинград.
В воздухе он сперва, как и любой непривычный, всунул голову в выпуклую сферу иллюминатора и пытался разглядывать что-то на покинутой эстонской земле. Но быстро утомился и, удобно умостившись на неуютном сиденье, принялся осторожно выяснять мою реакцию на виденное и слышанное в Таллинском дворце съездов. В это время под нами растянулись корпуса крупного межреспубликанского производства союзного значения, на что я обратил внимание «патрона». Вслух отметил огромные средства, вложенные Союзом в создание мощного промышленного потенциала исстари аграрной Эстонии. И если они задумают вдруг отделяться, то будет резонным предложить возвратить все до копейки, после чего пусть катятся ко всем чертям. Хотя, конечно же, деньгами не компенсировать ухлопанные десятилетия безвозмездно напряженнейшего труда русских по созданию единого народнохозяйственного комплекса и производственной мощи Эстонской республики, отвечающей всем международным понятиям государственности. Ленинский принцип социалистической кооперации может для нас обернуться своей отрицательной стороной. Если бы не этот принцип и многолетняя дружественная политика помощи прибалтийским республикам в развитии, а обычный, апробированный веками в мире колониальный подход, то сегодня терять тут России было бы нечего. А самоотделение Эстонии привело бы лишь к смене у нее хозяина и усугублению колонизации. Но увы! Похоже, мы за нашу искреннюю дружбу будем наказаны. И немудрено! За любовь всегда платят дважды.
После того, как наушники донесли мою точку зрения до Собчака, он нахмурился и жестом попросил меня показать кнопку включения своего микрофона:
— Я думаю, тут дело не в дружбе, а в отжившей системе центрального планирования, доказавшей всем полную несостоятельность удовлетворять насущные нужды народа, — начал он свой радиосеанс.
— Даже если система планирования имеет существенные изъяны, — вмешался я, — и не способна качественно справиться с жизненно важными проблемами человека, то социально-экономическая модель, только что слышанная мною во дворце съездов, вовсе исключает эту цель из списка своих задач. Как я понял из высказанного вашими прибалтийскими «сподвижниками», проблемы человека, кроме него самого, волновать никого, и в том числе государство, не будут.
— Ну, во-первых, какие они мне сподвижники? — спрятал глаза «патрон». — А во-вторых, это же отлично! Лишенный опеки государства, народ наконец образумится, и каждый гражданин сам станет думать о себе, пытаясь заработать деньги на хлеб кто чем сможет.
— Ну а если нормальным способом человек не может добыть пропитание? Тогда как? — отреагировал я.
— Смотря что называть ненормальным, — перебил меня «патрон».
— Как что? Ну, например, пока мы ехали в аэропорт, вы, как я заметил, натирали свои глаза о мерно покачивающиеся бедра школьниц, прогуливавшихся в центре у Вышгорода. Даже если до получения аттестата зрелости эти барышни не позволили себя несколько раз обмануть, то, вынужденные зарабатывать на жизнь сами, без помощи и заботы государства, они, кроме как привлечь чье-то внимание частями своих тел, больше никакого способа найти не смогут.
— Вот и хорошо! — не до конца понял Собчак. — Пусть зарабатывают, чем хотят.
— Да! Но если эти школьницы в своей неспособности заработать другим манером не одиноки среди остальной молодежи? Что ж, им всем идти на панель? Ведь тогда, исходя из рекламируемой вами желанной конкуренции, цена живого товара быстро упадет до стоимости ломтя хлеба. А если это будет ваша дочь? У вас их, кстати, две!
Собчак нахмурился и, чуть помедлив, изрек по радио:
— Вы, Юрий Титович, ошибочно и неперспективно мыслите! Мои дочки тут ни при чем. Это не их удел.
«Патрон» всегда переходил на «вы», если его что-то раздражало.
Я возражать не стал, но подумал: если в перспективе у основной когорты «демократов», охваченных душевной болезнью, связанной со сбивчивостью понятий и представлений, действительно задача развалить промышленность, обездолить население и выгнать детей на панель, то я, вне сомнений, мыслю «неперспективно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
