Империя никогда не стала современной страной.
— А ты сделал все, чтобы она перестала существовать, — вздохнул я. — Убрал правителя, притащил европейского ставленника. Будто по методичке. Только тебе не хватило одного: духа. Мы воевали за эту страну. А ты торговался.
— Мы боролись за то, чтобы у людей была альтернатива! — Мещерский попытался приподняться, но я ткнул его в плечо дулом пистолета, и он с шумом опустился обратно на землю. — Люди заслуживают нормального будущего, а не вашего… феодализма!
— Знаешь, в чем твоя ошибка, Иван Петрович? — Я склонился чуть ближе, глядя Мещерскому в глаза. — Ты всегда верил, что ты умнее всех. Что можешь обмануть историю, нацию и даже кровь. А потом удивлялся, что она бьет в ответ.
— А ты верил, что можно заставить целую страну жить страхом! — зашипел сердитый голос. — Острогорский… или Градов? Как тебе удобнее? Ты ведь даже не смог определиться, кто ты — бессмертная тварь из проекта или герой из сказки. Ты не вершитель справедливости — ты функция. Убийца с программой уничтожения, зашитой в мозг. А теперь еще и возомнил себя судьей.
— Я не судья, — тихо отозвался я. — Я свидетель. И солдат. А иногда — приговор.
— Смешно, — криво ухмыльнулся он. — Солдат, убивший свою страну.
— Ее убили ты и твои люди, — холодно ответил я. — Я же пытаюсь вернуть ее к жизни.
— Не тебе решать, кому быть на троне! — рявкнул вдруг Мещерский, собрав последние силы. — Не тебе, не твоей племяннице, не этим костюмированным паяцам из особой роты! Народ должен выбирать!
— Народ выбирает каждый раз, когда встает под флаг, — ответил я. Мягко, уже без всякой злобы — будто пытался увещевать обиженного ребенка, а не старого интригана.— И каждый раз, когда идет в бой. Народ выбрал Елизавету. А тебя — забыл. Потому что ты оказался не спасителем, а шкурником. И проиграл.
— Тебе плевать на выбор народа! — Потому что без диктатуры ты — никто!
— Я — тот, кто видит свою страну сильной державой, с которой считаются на всех континентах. — Я поднялся, направив на него пистолет. — Ты же — рыночный торгаш, стремящийся продать ее как можно дороже, добавив собственную честь и совесть в качестве бесплатного бонуса.
— А ты — скудоумный фанатик. Бестолковый солдафон, который за всю жизнь только и научился, что решать все проблемы оружием. — хрипло рассмеялся Мещерский, пытаясь перевернуться. — Ладно. Надоело. Давай, стреляй. Как умеешь — в затылок.
Я вздохнул. И медленно опустил пистолет.
— Нет, Иван Петрович. Не стану я тебя убивать.
Я присел рядом — так чтобы наши глаза снова оказались на одном уровне.
— Знаешь, — тихо сказал я. — Я долго думал, как закончить эту историю. Убить тебя? Судить? Отпустить? Но в итоге понял: ты не злодей, Иван Петрович. Не чудовище. Просто человек, который слишком сильно верил в собственную исключительность. Ты действительно хотел лучшего — только представлял это лучшее, разумеется, с собой в главной роли. В роли архитектора, серого кардинала и вершителя судеб.
Мещерский сердито оскалился, отворачиваясь, но перебивать не стал. И я продолжил:
— А еще ты не умеешь проигрывать. Потому и пытался бсежать. Потому и не смог умереть достойно, когда все разрушилось. Потому и сейчас — сидишь здесь, передо мной, с глазами, полными ненависти, вместо того чтобы просто признаться, что ошибся. И ошибался все это время — раз за разом.
— Потому что я не ошибся! — сквозь зубы прошипел Мещерский. — Это ты…
— Ну вот. Именно это я и хотел сказать, — кивнул я, улыбаясь. — И именно поэтому тебе не суждено было победить. Ведь для победы, как ни странно, нужно кое-что посерьезнее самоуверенности и дурацких идей.
Я снял пистолет с предохранителя и протянул рукоятью вперед.
Мещерский дернулся и застыл, вглядываясь в оружие и будто не веря собственным глазам.
— Вот, держи. — Я положил пистолет ему на колени. — Даже ты не заслуживаешь такого позора, как пуля в затылок — так что сделай это сам. Как и подобает мужчине, дворянину и офицеру — которым ты, впрочем, никогда и не был.
Разговор закончился. Может, и не на самой доброжелательной ноте, но продолжать его мне уже нисколько не хотелось. Я встал, развернулся и медленно зашагал прочь, не оглядываясь. За спиной послышался шорох — Мещерский пытался сесть. Прошло три, может, пять секунд — и позади раздался щелчок.
Я остановился. Обернулся.
Его сиятельство стоял, чуть согнувшись и держа пистолет обеими руками.
На лице — звериная ухмылка, в глазах — безумие.
Щелчок. Еще один. Щелчок.
Я тяжело вздохнул.
Мне действительно хотелось дать Мещерскому возможность уйти достойно. Только он ей почему-то не воспользовался.
— Я же говорил — ты не умеешь проигрывать.
Щелчок.
— Пустой магазин, — пояснил я, вздохнув. — Можешь не стараться.
Мещерский неотрывно смотрел на меня, и остатки рассудка на его лице таяли, уступая место ненависти сумасшедшего. А палец все еще судорожно дергал спусковой крючок — раз за разом, будто где-то в искалеченной груди умирающего еще жила надежда…
Нет, не победить, конечно же — хотя бы забрать с тобой на тот свет старого врага.
Я чуть склонил голову и щелкнул пальцами, освобождая рвущуюся наружу мощь Дара. Не стандартный атакующий элемент, а чистую энергию, готовую служить мне так, как я того пожелаю. Мелькнула вспышка, Мещерский коротко вскрикнул, когда его тело охватило языком ревущего пламени — а через мгновение от него осталась лишь горсть пепла, подхваченная ветерком и рассеянная по подлеску.
Как будто предателя здесь и не было вовсе.
— Кто-то пишет историю, — пробормотал я, разворачиваясь к дороге, — а кого-то не упомянут даже в примечаниях. И твой случай, Иван Петрович, как раз второй. К моему глубочайшему, черт бы его побрал, сожалению.
Тяжело вздохнув, я вернул в ухо наушник гарнитуры, и проговорил:
— Забирайте меня. Я закончил.
А потом присел на поваленное дерево у обочины и принялся ждать.
Эпилог
— Осторожнее! Уронишь — придется еще раз ехать.
Гагарин дернулся было, чтобы успеть мне помочь, но я и сам перехватил тревожно звякнувший ящик и уже без особого усилия закинул на плечо и не спеша понес туда, где над пляжем уже поднимался пропахший готовящимся шашлыком дымок.
—
