— Потому что у меня не было полной уверенности.
— Что мне нужно сделать, представить письменное заявление?
— Я все равно хочу потребовать, чтобы вас проверили.
— Нет, не можете. У них будет больше улик против вас, чем против меня, — возразил Бруно, пожимая плечами.
— О чем вы говорите?
— В чем, по-вашему, они смогут меня обвинить? Ни в чем.
— Я могу им все рассказать! — на Гая внезапно накатило бешенство.
— Если я решу заявить, что вы мне за это заплатили, — заявил Бруно, самодовольно сдвигая брови, — все частности станут на место.
— Плевал я на частности.
— Вы-то можете, а вот закон едва ли.
— И что это за частности?
— Письмо, что вы написали Мириам, — не спеша перечислил Бруно, — прикрытие в виде отказа от заказа. Весьма удобное путешествие в Мексику.
— Вы рехнулись!
— Посмотрите фактам в лицо, Гай! Вы говорите бессмыслицу! — истерический голос Бруно перекрыл даже музыкальный автомат, взревевший в двух шагах. Он провел ладонью по столу в сторону Гая, затем сжал руку в кулак. — Гай, вы мне нравитесь, честное слово. Мы должны разговаривать друг с другом по-другому!
Гай не шевельнулся. Перекладина стула врезалась ему в икры.
— Я не желаю вам нравиться.
— Гай, если вы настучите в полицию, мы оба попадем за решетку, только и всего. Разве это неясно?
Гай уже думал об этом, и думал раньше. Если Бруно станет держаться своих лживых показаний, процесс может стать бесконечным, а решение по нему так и не будет принято, разве что Бруно сломается, но Бруно никогда не сломается. Гай понял это по той миниакальной сосредоточенности, с какой Бруно сейчас в него вперился. Да наплюй на него, сказал себе Гай. Держись от него подальше. Пусть полиция сама его ловит. Такой псих и убить способен, если не так пальцем двинешь.
— Вы не сдали меня в Меткафе, Гай, потому что я вам нравлюсь. По-своему.
— Вы мне совсем не нравитесь.
— Но вы не собираетесь меня закладывать?
— Нет, — процедил Гай сквозь зубы. Его поражала невозмутимость Бруно. Бруно совсем его не боялся. — Не заказывайте мне по второй, я ухожу.
— Еще минутку.
Бруно извлек из бумажника деньги и расплатился с официантом. Гай продолжал сидеть, скованный ощущением незавершенности.
— Красивый костюм, — улыбнулся Бруно, кивком указав на пиджак Гая. На его новый костюм из серой фланели в белую полоску. Куплен на гонорар за «Пальмиру», подумал Бруно, и новые туфли, и новый портфель крокодиловой кожи, стоящий на соседнем стуле. — Куда вам сейчас нужно?
— В деловой центр, — ответил Гай. На семь часов он договорился о встрече с представителем вероятного заказчика в гостинице на Пятой авеню. Гай посмотрел в жесткие тоскливые глаза Бруно и решил, что тот наверняка считает, будто он торопится к Анне. — Чего вы добиваетесь, Бруно?
— Вы знаете, — тихо ответил Бруно. — Того, о чем мы говорили в вагоне. Обмена жертвами. Вы убьете моего отца.
Гай презрительно фыркнул. Он знал ответ еще до того, как Бруно открыл рот, подозревал еще со смерти Мириам. Он уставился в застывшие, все еще тоскливые глаза Бруно, завороженный их холодным безумием. Однажды в детстве, припомнилось ему, он вот так же смотрел на идиотика-олигофрена — с бесстыдным любопытством, которое ничто не могло подавить. Да, с любопытством и страхом.
— Я же говорил, что позабочусь о каждой мелочи, — сказал Бруно, вздернув уголок губ в смешной виноватой ухмылке. — Будет очень просто.
Он меня ненавидит, вдруг пришло Гаю в голову. Он бы и меня с удовольствием прикончил.
— И вы знаете, что я предприму, если вы не согласитесь, — и Бруно изобразил, как щелкает пальцами, но его рука так и осталась беспомощно и лениво лежать на столешнице. — Я наведу на вас полицию.
Наплюй на него, внушал себе Гай, наплюй!
— Это меня ни в малейшей степени не пугает. Доказать, что вы сумасшедший, — что может быть проще!
— Я не больше сумасшедший, чем вы!
Их разговор закончил сам через минуту Бруно, заявив, что в семь встречается с мамой.
Следующую встречу, которая была много короче, Гай, по его мнению, тоже проиграл, хотя в то время ему показалось, что выиграл. Как-то вечером в пятницу, когда Гай спустился из студии, чтобы поехать к Анне на Лонг-Айленд, Бруно попытался его перехватить. Гай просто-напросто отодвинул его плечом и сел в такси. Однако ощущение, что он в прямом смысле сбежал, породило в нем чувство стыда и начало исподволь подтачивать чувство собственного достоинства, которое до сих пор он хранил в неприкосновенности. Жаль, что он ничего не сказал Бруно. Жаль, что на миг не встретил его лицом к лицу.
21
После этого случая несколько дней Бруно чуть ли не каждый вечер маячил на противоположном тротуаре перед входом в его студию. А если не там, то напротив его дома, словно заранее знал, в какие из вечеров Гай вернется со студии прямо к себе. Теперь они не обменивались ни словом, ни знаком, только возникала высокая фигура Бруно, прячущего руки в карманах длинного, военного покроя пальто, сидевшего на нем как влитое. Только взгляд ему вслед. Гай его чувствовал, хотя и не оглядывался, пока фигура не исчезла из виду. Так длилось две недели. Потом пришло первое письмо.
Оно было на двух страницах. Первая с планом дома Бруно, участка и близлежащих дорог и с маршрутом для Гая, аккуратно выписанным чернилами — пунктиром и прямыми линиями, проведенными по линейке. Вторая содержала текст, отпечатанный на машинке через один интервал — изложенный с предельной ясностью план убийства отца Бруно. Гай все порвал, но сразу же пожалел об этом; письмо следовало сохранить как улику против Бруно. Он сохранил клочки.
Впрочем, сохранять их не понадобилось. Теперь аналогичные письма начали приходить раз в два-три дня. На всех стоял штемпель Грейт-Нека; видимо, Бруно жил теперь там и свои письма, каждое из которых должно было занимать у него не менее двух-трех часов, может быть, даже печатал на отцовской машинке. Иногда письма писались под пьяную руку. Это было заметно по отпечаткам и эмоциональным перехлестам в последних абзацах. Если Бруно печатал на трезвую голову, то в последнем абзаце он расписывался в своих теплых чувствах и заверял в легкости убийства. Когда же он бывал пьян, то следовали либо излияния в братской любви, либо угрозы преследовать Гая до гробовой доски, разрушить его карьеру и «любовную связь» и напоминания о том, что он, Бруно, — хозяин положения. Все необходимые сведения можно было получить из любого письма, словно Бруно предвидел, что большинство их Гай порвет не вскрывая. Но вопреки решимости следующее письмо уж обязательно разорвать, Гай каждый раз вскрывал его, заинтригованный вариациями в последнем абзаце. Из трех планов Бруно отдавал предпочтение тому, который предусматривал револьвер и проникновение в дом через черный ход, хотя в каждом письме предлагал Гаю выбирать самому.
Письма оказали на него какое-то извращенное действие. После шока, вызванного самым первым, несколько последующих его почти не взволновали. Но когда в почтовом ящике он нашел десятое, двенадцатое, пятнадцатое, он почувствовал, что письма самым непостижимым образом бьют по его сознанию и нервам. Один у себя в комнате, он частенько выкраивал с четверть часа, чтобы нащупать ущерб и попытаться его исправить. Тревога его не имеет под собой оснований, убеждал он себя, разве что он боится, как бы Бруно к нему не переменился и не попытался убить. Но на самом деле он этого не боялся. Бруно никогда не грозился его убить. Но доводы рассудка не облегчали тревоги и не делали ее менее изнурительной.
В двадцать первом письме упоминалась Анна. «Вам бы, конечно, не хотелось, чтобы Анна узнала о вашей причастности к убийству Мириам? Кто же захочет выйти замуж за убийцу? Уж понятно, не Анна. Время истекает. Мой крайний срок — первые две недели марта. После этого будет труднее».
Затем он получил револьвер. Посылку — большую коробку в коричневой бумаге — ему вручила хозяйка. Гай отрывисто рассмеялся, когда из коробки вывалился револьвер, большой блестящий люгер, совсем новенький, если не считать щербинки на рукояти, украшенной перекрестной резьбой.
