работа — вести переговоры, вот и пусть займется. А то глупо как-то выходит, кого угодно убедить может, и только с двумя людьми потерпел поражение. С мальчишкой и его матерью.
— Листян, дочка, пойдем погуляем. Пусть эти упрямцы побудут вдвоем.
— Что-то я боюсь их оставлять, — нахмурилась женщина. — Мало ли…
— Не бойся, даже если сбежит, мои обратно приведут. А хищников тут немного, шакалы далеко. Пойдем, расскажешь мне, как ты в Лисгороде жила и чему научилась.
Спорить со старшими, а уж тем более с побратимом ее отца и будущим родичем, она благоразумно не стала. Рассказать ей было о чем, похвастаться тоже. А пусть знает, что не просто сестра хана ему в дочери досталась, а еще и ученая. На трех языках пишет и разумеет, считать умеет, в торговле разбирается, в обычаях разных стран.
А Наран молча сидел, глядя на горизонт, от лисенка своего отвернувшись. Не сразу заговорил и, наверное, не с того начал.
— Мне было как и тебе, двенадцать, когда я узнал, что Нурхан-гуай — мой родной отец. Я долго считал себя сиротой, безродным, никому не нужным и ничего не должным. Думал, меня выкинули когда-то, как старую тряпку, как пробитый доспех, как сломанный меч. И когда отец мне сказал… это было после того, как я прошел Тойрог… я очень разозлился. Думал, что он во мне сомневался, что решил признать меня только тогда, когда я доказал, что буду настоящим воином. А не доказал бы — так и не назвал бы меня родным сыном. Я сбежал тогда в степь, лошадь украл и сбежал. Налетел на отряд иштырцев, смог от них оторваться, потом потерял своего коня. И ночью провалился в яму для шакалов. В тот год их было какое-то невероятное количество, и кохтэ сделали много ям, глубоких, с острыми кольями и камнями на дне. Кидали туда кусок тухлого мяса, или рыбину, или баранью голову. Шакалы жадные, они легко попадались.
Вздрогнул от неприятного воспоминания, поморщился едва уловимо.
— Мне крупно повезло. Там, в яме, уже был дохлый шакал. Я упал на него. Ногу сломал, но не шею. И воняло там так ужасно, что даже хищники не подходили. Сидел я в яме два дня. Хорошо, что вода с собой в бурдюке была, иначе было бы туго. Провонял весь, одежду потом сожгли и налысо меня побрили. А отец искал. Лошадь без всадника к стану вернулась. Когда нашел, сначала ругался там, наверху, потом кричал, что так мне, дураку и надо, потом сказал, что он по какой-то глупости решил, что я, раз Тойрог прошел, повзрослел, и мне можно доверять тайны. Потом вытащил, конечно, обнимал, даже, кажется, плакал. Я тоже плакал, но потому, что нога болела сильно.
Посол усмехнулся. Забавно, как все повернулось. Вот он и узнал, что ощущает отец, теряющий сына.
— Знаешь, я любил ее безумно. Просто боготворил. Сам не понимал, за что, почему. Красивая, да, но разве мало красивых женщин на земле? А только, когда она мимо проходила, я дар речи терял. Мычал, как теленок, смотрел на нее… А он запаха ее волос голова кружилась. Твоя мать и сейчас очень красивая. Даже красивее, чем раньше. Если бы она тогда согласилась стать моей женой, я был бы самым счастливым человеком на свете.
— И что, отказала? — Ингвар за его спиной явно был уже человеком.
— Да. Я просил, умолял, даже угрожал. А она то смеялась, то гневалась. То позволяла себя поцеловать, то отворачивалась с отвращением в глазах.
Пожалуй, про то, как Листян его обманула когда-то, он сыну рассказывать не станет. Незачем.
— А потом согласилась? Или вы… ты… силой ее?
— Она должна была стать женою Вольского. Договор был заключен, пора было ехать. И тут она узнала, что муж ее очень стар. И испугалась. Сильно. Я нашел ее всю в слезах, пытался успокоить, утешить… Ну… и вот так вышло. Словно помутнение на обоих нашло.
Врал, конечно. Но лучше пусть Ингвар верит в красивую сказку про любовь.
— И она все равно уехала, да? Несмотря на все, что было?
— Она слово дала. Так было нужно. И мне пришлось отпустить. Дурак был. Надо было хватать и везти ее в горы. А я дал выбор.
— Это смело.
— И глупо.
— Угу.
— Она ведь и сама не знала, что ребенка ждет, Ингвар. Но с мужем она была честной, во всем призналась. И он тебя как сына растил. Никто не знал, что так получится. Хотя… Матвей, наверное, знал. Он несколько лет вел со мной переписку, просил приехать, а я все не хотел.
— Но ведь я не княжич, — уныло вздохнул мальчишка. — Получается, вообще не мор.
— Нет. Ты — сын посла кохтэ и сестры Великого Хана. Так ли это плохо? Ты уже и в Лисгороде княжичем не был. Так, сыном боярина.
— Ольг Бурый смог князем стать, его выбрали.
— Ну… Если захочешь, то и ты сможешь стать кем угодно. Сотни дорог перед твоими ногами. На вот, держи, — Наран кинул на одеяло серебряный княжеский знак в виде зеленоглазой лисицы, свернувшейся клубком. — Лисица ведь тебя признала? И Матвей сыном назвал, хоть и приемным, но сыном. Помнишь, Ольг вообще чужаком был, кажется, до сих пор не все верят, что он — сын Андрия Бурого. И знака княжьего у него не было.
— А у тебя откуда?
— Мать твоя… прятала его. Для тебя.
