нам нужна помощь!
Режим ручного управления. Эвакуация.
Кто-нибудь меня слышит?
Передаю координаты…
Гул-гомон ошибся: накинулся на мясо, поспешил, пожадничал. Забыл, что есть звери крупнее.
Едва Сумарок проморгался, как метельный рой с него будто веником смело — плеткой-говорушкой стянуло. Гул-гомон отступил, рассыпался, и голоса пропали, хотя, мнилось Сумароку, еще немного, и он бы смог разгадать, о чем кричали, о чем страдали невидимые люди…
Рой взвился — Варда звонко сомкнул ладони, и браслеты зазвенели, откликаясь, а гул-гомон к земле упал, точно прихлопнули. К оконцам метнулся, да Сивый, оскалившись, ударился оземь, распался над водой птицами, и где пролетели те птицы, где оставили свои тени — там сомкнулись оконца, потемнели льдом.
Вдругорядь разлетелся гул-гомон, силясь уйти, видно, пробоем, да и тут кнуты не сплоховали: выхватил Варда из волос гребешок костяной, ударил зубьями в землю, и обернулся тот гребешок лошадиной головой с алыми глазами. Схватила голова зубами рой, уши прижала, завизжала зло.
Сивый с места перекинулся, по льду скользнул вкруг той головы, каблуками борозды взрезал — полыхнули те борозды огнем. Вырвался гул-гомон из кобылячьей пасти, да огонь столбовой дальше не пустил.
А Варда меж тем отцепил от нитки, в волосы вплетенной, с колокольцами да бусинами, малую ракушку. Бросил Сивому, а тот прямо в огонь шагнул, поднял раковину…
Гибнущему в пламени железном гул-гомону только и осталось, что в устье занырнуть.
Сгинул тут и огонь, обернулся вкруг ног кнутовых лисой, да искрами истаял.
Сумарок помог Степану на ноги встать да одежу оправить.
Захлопали тут, раздался смех девичий.
Глядь-поглядь, стояла подле сама Трехглазка-утопица.
Смеялась, била в ладоши.
— Вот спасибо, молодцы! Избавили от стража лютого! Давно я кого-то из сброда вашего жду-поджидаю, да что-то не торопились вы…И тебе, чаруша, поясной поклон. Привел-таки волчин под стрелу.
Сумарок насторожился, сдвинулся — случись что, прыжком достать Трехглазку.
— То друзья мои. — Вымолвил строго. — Если худое замыслила…
— Друзья? Ошибаешься, — девушка усмехнулась, на лоб себе показала. — Вот она, дружба кнутовая. Вот она, любовь ихняя. Яры поцелуй, по сю пору огнем горит…
Из рукава вынула — ахнул Степан — стрелу. Да не такую, какую в тул укладывают, какой белку бьют. Была та стрела отдаленно с сеченем слична: и зыбка, и огнем нездешним горит и, по всем видать, опасна.
И не всякому по руке.
Трехглазка же стрелу ту бросила.
Кажется, вовсе без замаха — сама с ладони сорвалась. Мелькнула хвостатой молнией, ударила, ужалила — Варда глухо вскрикнул, пошатнулся, за плечо схватился.
— Ах ты, сучка! — взвился Сивый.
Вскинул плетку.
Сумарок похолодел.
— Нет! Стой!
Понял, что не поспеет остановить, посему — так прыгнул, Трехглазку хватая.
Упала плетка-говорушка, пропорола затылок, шею, куртку с рубахой, кожу с мясом рванула.
От лютой боли обмерло, онемело сердце, даже голоса на крик не стало, в голове затемнело. Начал колодой падать, а Трехглазка его подхватила, обвила руками и — спиной назад — рухнула в оконце, утягивая за собой.
***
— Смерть большая, смерть маленькая, смерть большая, смерть маленькая, смерть большая, смерть маленькая, — причитал кто-то в темноте жалким, плачущим голосом, и все щелкал, щелкал, ровно шариками костяными.
Когда щелкнуло особенно громко, у самого уха, он очнулся.
Снова зажмурился — так светло было.
— Здравствуй, здравствуй, Сумарок, — приветствовала его Трехглазка ласково. — Как ты?
Сумарок прислушался к телу.
— Вполне, — сказал с опаской.
Трехглазка вздохнула.
— Кнутовое орудие злое, по себе следы оставляет неизбывные. Подлечила тебя. Но на спине все одно полосы будут, крепко тебя прохватило…
— Подожди…
Сумарок пошевелился: тело будто схвачено было паутиной тонкой, липкой. Чаруша медленно сел, чувствуя, как рвутся волоконца.
Был он вовсе наг, но девушку, кажется, то не смущало.
Коснулся затылка. Должна была там пробоина остаться, но под волосами только шрамы угадывались.
— Дивное дело, девушка, — сказал Сумарок, переведя взгляд на утопицу. — Как такое сделалось?
— Кабы я знала, — улыбнулась Трехглазка печально.
Поднялась сама, помогла Сумароку подняться. Без девичьего стеснения, ловкой рукой, избавила от остатков паутины, протянула одежду.
— Портки да сапоги твои целые, а вот рубашку с курткой попортил кнут. На-ка вот на смену, она крепкая, не нашего шитья.
Подала ему рубаху: длинные рукава, ворот высокий, сама плотная да легкая, а все без завязок. Натянул через голову — села как влитая, плотно тело обхватила.
Сумарок рукой провел по ложнице — точно из теплого железа, гладкая, с блеском.
Да и вся горница, где они находились, была точно из такого же железа сработана. Много узких скамеек-полатей, над каждой будто по мешочку паутинному вислому…Задрал голову: над ним как раз пусто было.
— И сейчас скажешь, что друзья тебе кнуты?
— Так.
— Дело негодное, чтобы друг по тебе плеть выгуливал, — молвила Трехглазка негромко.
Сумарок упрямо головой покачал.
— Тут не только его вина. Сам я подставился. Знаю его, никогда бы по своей воле меня не обидел. Нездоров он, не в себе…
Девушка его слушала, да вдруг опустила голову и тихо, безнадежно заплакала.
Сумарок замолк. Осторожно подступил, приобнял за плечи.
Трехглазка положила голову ему на грудь, прижалась.
Затихла.
— Слушаю тебя, ах если бы мой друг таким был…Посмеялся надо мной, посмеялся да выбросил, точно игрушку ломанную, — пожалобилась горько, всхлипнула.
— Да кто?
Девушка вздохнула глубоко.
— Яра, — выдохнула, — кнут.
Отодвинулась, глаза вытерла.
— Так дело было…мне на ту пору едва семнадцать минуло, росла я в изволье, в холе да ласке. Все для меня было, отец с матерью души не чаяли, нежили-голубили. От того большого ума не прижила, ленилась да баловалась, своевольничала…Случилось раз мне с отцом-матерью на ярмарку ехать, так цмыга налетела. Стражей наших порвала, только к нам в возок сунулась — пришла подмога. Молодец, краше не видывала — а уж сватались ко мне
