Но не только их Ленин готов был принести в жертву революции. Например, в середине августа 1920 года, как раз тогда, когда писалось такое душевное письмо Инессе с предложением отдохнуть на Кавказе, Ленин предлагал следующим образом наказать государства Прибалтики за строптивость: «Под видом «зеленых» (мы потом на них и свалим) пройдем на 10–20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия 100 000 руб. за повешенного». А Троцкому в Петроград 22 октября 1919 года, в самые напряженные дни борьбы с Юденичем, писал: «Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича?» А 10 августа 1918 года послал записку наркому продовольствия А Д. Цюрупе: «Проект декрета — в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков».
Подобные «расстрельные» письма и записки «самого человечного из людей» можно цитировать до бесконечности. А иногда вождь убивал не пулей — голодом. Так и писал в феврале 1920 года: «Наличный хлебный паек уменьшить для неработающих на транспорте; увеличить для работающих. Пусть погибнут еще тысячи, но страна будет спасена». Идея насчет того, что для построения нового коммунистического общества потребуется истребить часть населения, оказалась очень живучей. Достойный продолжатель Ленина Пол Пот, глава «красных кхмеров», полагал, например, что из семимиллионного населения Камбоджи только два миллиона достойны светлого будущего, а остальные пять должны умереть, и чем скорее, тем лучше.
Конечно, ни Арманд, ни Крупская не могли знать всех документов такого рода. Можно даже предположить (хотя это и сомнительно), что ни один ленинский «террористический» документ они в глаза не видели. Но ведь об осуществлении «красного террора», о широко практиковавшемся взятии заложников и их последующем расстреле и Надежда Константиновна, и Инесса Федоровна должны были каждодневно черпать сведения хотя бы из газет, поскольку террор большевиками нисколько не скрывался. Да и из служебных бумаг обе женщины наверняка получали какую-то информацию о том, что происходит в стране. И не могли не понимать, что инициатором террора является не кто иной, как их обожаемый Ильич, Но Арманд и Крупская одобряли репрессии против «контрреволюционеров», оправдывали их как ответ на «белый террор». Хотя, на самом деле, ни одним «белым» правительством в качестве государственной политики террор не проводился. Отдельные же эксцессы армейских начальников и чинов контрразведки по размаху не шли ни в какое сравнение с «красным террором». Но Инесса и Надежда не только принимали и одобряли террор. Они продолжали любить его творца.
Тут напрашивается сравнение с Евой Браун, многолетней любовницей Адольфа Гитлера, накануне краха Третьего Рейха ставшей женой фюрера и вместе с ним покончившей с собой. Разница между ней и женщинами Ленина бросается в глаза. Террор, проводимый нацистами, в частности, геноцид против евреев и цыган, был скрыт от глаз общественности. О массовых казнях и репрессиях на оккупированных территориях германские газеты не сообщали. Не только миллионы немцев, но и многие из ближайшего окружения Гитлера не знали о трагической судьбе миллионов евреев и думали, что их просто переселили куда-то далеко на Восток. Точно так же и равнодушная к политике Ева не ведала, что творил ее дорогой Адольф, и готова была быть с ним вместе и в жизни, и в смерти.
Но не то положение было у Крупской и Арманд. Они-то о делах Советской власти знали если не все, то очень многое. Революция и коммунизм были для них не только делом любимого человека, но и их собственным делом. Более того, Инесса и Надежда любили Ленина не только как мужчину, но и как политического вождя. И вынуждены были в конечном счете принять ленинскую мораль: нравственно и хорошо все то, что хорошо для революции. Учтем также, что ни Ленин, ни Гитлер, ни Сталин, ни
Саддам Хусейн лично никого не убивали. Они только выступали идеологами террора да отдавали приказы, устные и письменные, с номером и без, об убийствах десятков и сотен, тысяч и миллионов неугодных и подозрительных, не подходящих по расовым, классовым, национальным или каким-нибудь иным признакам. Лично же главари деспотических режимов могли быть людьми не жестокими, любили животных, проявляли доброту и заботу о родных и близких, камердинерах и шоферах, не говоря уж о тех женщинах, которых любили.
А те, кто любил их, видели прежде всего сильных, волевых мужчин, за которыми шли миллионы, мужчин, служивших великим идеям, идеям равенства и расы, братства и почвы, земного рая и национального возрождения. Такие идеи, казалось, оправдывают пролитую ради них кровь. Со временем настает черед самих последователей идеи. Верно говорил Ницше: «Как только религия приобретает господство, ее противниками становятся все те, кто был ее первыми последователями».
Арманд в революцию, безусловно верила. Но, как знать, проживи Инесса подольше, не превратилась ли бы она после смерти Ленина в противника марксизма, в решительного критика советского опыта строительства социализма. Ведь подобную эволюцию проделала другая «женщина русской революции» — Анжелика Балабанова. Если бы Инесса последовала ее примеру, то у нее было бы два возможных варианта судьбы. Либо сгинуть во время одной из сталинских чисток. Либо вернуться на родину, во Францию, и там начать новую жизнь — то ли пианистки, то ли писательницы, то ли политической публицистки, но уже отстаивающей взгляды, прямо противоположные прежним.
Впрочем, если бы она Ленина пережила, а убеждения не изменила, вариантов судьбы тоже могло быть два. Как представительница старой гвардии большевиков, Инесса имела шансы погибнуть в 37-м, особенно если успела бы к тому времени поучаствовать в какой-нибудь оппозиции. Ведь в глазах партийцев, а тем более народа имя Арманд никак не связывалось с именем Ленина, и Ильич после смерти никак не мог защитить ее.
Но могло случиться и иначе: Инесса не попала бы в мясорубку репрессий или отделалась ГУЛАГом. Дожила бы до оттепели, написала бы мемуары «Мои встречи с Лениным». Там, повинуясь партийной дисциплине и установившейся традиции иконопочитания, о своей любви к Ильичу не сказала бы ни слова. Все только о выполнении ленинских поручений, о мудрых мыслях вождя, о его гениальном предвидении. Да еще, наверное, нисколько не лукавя, о ленинской человечности и доброте. Инесса одна из немногих по-настоящему имела право так написать о Ленине. Но до мемуаров ей не суждено было дожить. Суждено было другое. Жизненный путь Арманд подходил к концу. И невольно роль злого гения здесь сыграл самый дорогой для нее человек.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
