Он представил себе Горелова, его высокую, костистую сутулую фигуру, его длинный голый череп с большими оттопыренными, словно крылья летучей мыши, ушами его длинные, почти до колен, как у гориллы, руки, и вспыхнула старая, приглушенная было антипатия к этому человеку. Однако чувство справедливости, всегдашняя честность по отношению к себе и к другим — органические качества души ученого — победили ее.
При чем тут Горелов? Легче всего взваливать вину на другого. Нечего искать облегчения собственной вины, перекладывая ее на соседа. Тем более, что дело даже не в том, кому он рассказал. Горелов ведь не разгласит, не разболтает, он не из таких.
Так в чем же дело? Откуда это недовольство собой? Такое мучительное, такое унизительное…
Ложь! Вот в чем дело!
Да, он солгал! Он никогда не лгал. Ложь всегда была чужда самому существу его. Она ему была органически противна, всегда казалась чем-то особо унизительным, грязным, трусливым. И все же — он солгал! Кому? Своему капитану!
…Милый Николай Борисович! Он несет на себе такую ответственность. За бесценный корабль, за безопасность людей, доверенных ему страной. И он обманут человеком, которому больше чем кому бы то ни было доверился. Неважно, что это не будет иметь последствий. Важна ложь. Как смотреть теперь ему в глаза? Как восстановить прошлое? Невозможно. Рассказать? Чистосердечно сознаться? Пустое! Кому это нужно? Кому это принесет пользу? Ложь как была, так и останется ложью.
Часы проходили. Гнусавый голос зуммера, как назойливое жужжание шмеля, долго не мог отвлечь ученого от его тяжелых мыслей. С трудом он пришел в себя и понял, что его вызывает подлодка.
— Арсен Давидович! — послышался голос вахтенного, лейтенанта Кравцова. — Что же это вы? Все уже в столовой. Даже Иван Степанович на месте… А вас все нет! Что вы сегодня так замешкались? Марш маршем, Арсен Давидович! На все десять десятых!
За обедом, сидя на обычном месте за одним столом с капитаном, зоолог чувствовал себя, как на костре инквизиции, и больше молчал, не отрывая глаз от тарелки. Впрочем, капитан мало беспокоил его разговорами и расспросами, лишь изредка и бегло посматривал на него. В лучистых глазах капитана ясно видны были сожаление и тревога.
Зато после обеда… Можно было думать, что Цой твердо решил извести зоолога. Он настойчиво спрашивал его о здоровье, об аппетите, потом начал с восхищением рассказывать о своей работе над моллюсками. Его мысль о естественной золотоносности моллюска все более подкрепляется точными кропотливыми исследованиями. Несомненно, это мягкотелое извлекает из морской воды содержащееся в ней растворенное золото и с необычайной силой концентрирует его в своей крови. Цою даже кажется, что он напал на след органа, при помощи которого в тканях моллюска совершается этот процесс. Это цепочка каких-то железок, расположенных по краям мантии и вырабатывающих сок неизвестного пока состава.
Цой утверждал, что это открытие, если оно полностью подтвердится, может получить огромное практическое значение. В этом случае можно будет действительно заинтересоваться проектом Марата об акклиматизации и разведении этих моллюсков в закрытых водоемах советских морей, как это делают сейчас японцы с жемчужницами.
Это действительно будут советские фабрики золота. Что думает об этом профессор?
Зоолог принуждал себя внимательно слушать Цоя, выражать удовольствие, давать указания о дальнейшей работе, но он был искренне рад, когда в лабораторию вошел Горелов и предложил выйти вместе из подлодки для сбора материалов. Сегодня до обеда он, Горелов, был занят по своей основной работе в камере смешения, а теперь он свободен и хочет показать ученому очень интересные заросли глубоководных морских лилий какого-то неизвестного вида. В его распоряжении имеется сейчас часа три и нужно поторопиться, если профессор желает присоединиться к нему.
Видно было, что Горелов действительно торопится. В разговоре он часто посматривал на часы, озабоченно напоминал, что эти заросли расположены очень далеко и пройдет немало времени, пока можно будет до них добраться.
Зоолог сейчас же согласился и предложил Горелову поскорее оформить пропуск.
— Нет уж, пожалуйста, Арсен Давидович, — с некоторым смущением, проводя рукой по бритой голове, ответил Горелов, — возьмите это на себя. Мне еще нужно кое-что сделать у себя в каюте. Но я с этим скоренько покончу и буду ждать вас в выходной камере. Хорошо? Только, пожалуйста, не мешкайте.
Он опять посмотрел на часы и, сорвавшись с места, быстро направился к выходу из лаборатории.
— Поторопитесь, Арсен Давидович! Время уходит! — бросил он на ходу и скрылся за дверями.
По коридору он прошел своим обычным, неторопливым крупным шагом, размеренно поскрипывая обувью, но очутившись у себя в каюте за замкнутой дверью неожиданно проявил лихорадочную деятельность. Выдвинул несколько ящиков письменного стола, выхватил из них деньги, какие-то документы, письма и быстро рассовал все это по карманам. Потом задвинул ящики, выпрямился и окинул, словно в последний раз, каюту.
Глаза на мгновение задержались на портрете молодой женщины, висевшем над койкой. Горелов вздрогнул, сделал было шаг к нему, но повернулся, схватил с письменного стола фотографию той же женщины и тщательно спрятал ее в боковой карман своего кителя. Не оглядываясь больше, он вышел из каюты, запер ее и быстро направился вниз, к выходной камере.
Зоолога там еще не было. Горелов посмотрел на часы и нервно передернул плечами.
— Какой кислород в скафандре? — отрывисто спросил он Матвеева.
— Сжатый, товарищ военинженер.
— Перезарядить! — приказал Горелов. — Поставить жидкий.
— Слушаю, товарищ военинженер. После истории с обвалом многие требуют перезарядки, — понимающе добавил Матвеев.
— Ничего удивительного, — подтвердил его догадку Горелов. — А аккумуляторы? Полный комплект?
— Так точно!
— Покажите, что в термосах?
— Горячее какао.
— Покажите. Добавьте доверху!
Горелов был уже почти в полном облачении, оставалось лишь надеть и закрепить шлем, когда в камере показался зоолог со своим обычным в последние дни задумчивым, почти безразличным видом и предъявил Матвееву пропуск на себя и Горелова. Горелов, видимо едва сдерживаясь от резкостей, набросился на него:
— Ну что же вы, право, Арсен Давидович! Разве можно так канителиться! У нас едва хватит времени на осмотр и на возвращение. Я ни в коем случае не могу опоздать на подлодку!
Едва очутившись на краю откидной площадки, Горелов резким, властным голосом скомандовал:
