Читаем без скачивания Красная машина, черный пистолет (сборник) - Сергей Лукьяненко

Найдан сидел в крохотном дворике.

Длинные тонкие пальцы перебирали четки.

Найдан был стар, согбен, и, увидев его, я сразу почему-то понял, что шерп к нему не заходил.

Калитка скрипнула, найдан поднял голову.

Вынув из деревянного ларя сухое белье, свитер, брюки, я переоделся.

Потом подошел к низкой ограде, украшенной ящиками с цветами, и взглянул на снежную громаду Ама-Даблана. Я думал о шерпе, ушедшем вниз, в селение. Это была не самая горькая мысль, но где-то внутри она подогревалась затаенной обидой. Я понимал, что встреча с йети была равносильна для шерпа встрече с самим хозяином ада. О чем подумал он, увидев след йети? О страшном хозяине ада Эрликхане, который держит в руках волшебное зеркало толи, в котором отражаются все грехи и добродетели человека? О великом аде живых существ – об аде сопредельном, об аде холодном, об аде непреходящем? Наверное, только видение адов, совокупно разрушающих, громко рыдающих, темных, ужасных, в которых грешники убивают друг друга и вновь и вновь воскресают для вечных страданий, могло заставить шерпа уйти…

Еще более горько было думать о так ужасно потерянном мною йети.

Как грешник с ненасытным желудком, но со ртом не шире, а даже уже игольного ушка, я жаждал великого открытия, но оно дважды не состоялось, ибо чем я могу доказать людям то, что якобы несколько темных ночных часов провел в палатке рядом с существом, могущим пролить свет на всю историю человечества?

Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки рашки.

Найдан был стар, но в волосах его не было седых волос. Он связывал свои черные пряди тугим узлом. Он слишком давно жил в горах, думая о жизни и смерти, чтобы отнестись ко мне и к моим проблемам с должным вниманием. «Не плачь, не плачь, ибо, видишь ли, всякое желание – иллюзия и вновь привязывает тебя к Колесу». Страх найдана перед неминуемыми потерями не имел ничего общего с моим страхом. В этом мире все для него находилось в бесконечной смене форм, каждой из которых сопутствуют свои волнения и страдания.

Колесо жизни. Он хотел спрыгнуть с Колеса жизни.

Жалобы и тревоги бессмысленны, читал я на его лице.

Ни о чем не жалей. Никогда не жалей. Прими жизнь такой, какая она есть.

И я пил его горький чай и с тоской думал о том, что, наверное, уже никогда не смогу вернуться в горы. Мне хотелось поделиться с отшельником своими мыслями, но пол под нами качнулся, посуда мелко задребезжала, и старик, воздев руки к небу, запричитал: «Гиббозех! Гиббозех! Перестань!», умоляя подводного гиганта, который держит на плечах всю Землю, обращаться осторожнее со своей хрупкой священной ношей.

Когда наконец горы успокоились, найдан заговорил:

– Рай, – сказал он на своем невнятном непали. – Только попав в рай, странник обретает блаженную способность явиться в мир всего только один раз, как самые великие мудрецы, и тем достигнуть нирваны. Почва рая – она из рассыпанных кораллов, из лазурита и хрусталя. Пыль не пылит там, огонь не жжет, и предметов неприятных на вид нет. Там все прекрасно, и ничего не найдешь такого, что не явилось бы поучительным для ума и радостным для сердца. Там нет мрака, там все сияет в чудесных отсветах будды Абиды. Над водой летают птицы, только по цвету и голосу похожие на наших птиц. Там нет лжецов, умножающих зло. Там все называют друг друга словами «милый» и «друг». И все обитатели рая помнят прежние деяния и мысли свои и других существ, благодаря чему им открыты все дела и мысли существ мира…

Я слушал и думал: нет, найдан, меня нельзя обратить в твою веру.

Я видел войны и видел радость, я видел нищих людей и колоссальные богатства.

Я всегда хотел рая тут, на земле, и до сих пор не хочу в рай, где птицы только голосами и цветом напоминают наших птиц. Я жалел найдана и притворялся, что не понимаю его.

Разбудил меня крик кукушки.

Рядом, невидимая, она выкрикивала странные слова: «Брейн-фивер… Брейн-фивер…» Это звучало как воспаление мозга.

Я со страхом ждал в лунной ночи каждого следующего выкрика, боясь, что легкие у птицы не выдержат, с таким глубоким надрывом выкрикивала она свои безумные слова. Но кукушка умолкла, и, взяв ледоруб, сунув в рюкзак пистолет, запас галет и кофе, я вышел во дворик.

Обходя каменную келью, увидел найдана.

Старик сидел на соломенной подстилке, перебирая четки.

На той же подстилке стояли фигурки будд. Там был Шакья-муни с нищенской чашей в руках. Там был грядущий будда Майдари, весь красный, как цветок адака. Там был будда Арьябало, одиннадцатиголовый и многорукий. Наконец, будда Бодхисаттва Манжушри был там с книгой и с лотосом, и много других будд, мне даже неизвестных. Все они были раздеты до пояса и сидели с поджатыми под себя ногами, потупив глаза, прислушиваясь к тому, что звучало в их сердцах.

Шагах в ста от меня два тибетских волка скачками бросились вверх по склону. Я видел, как они добрались до вершины гребня и долго еще бежали на фоне утреннего неба, упорно перепрыгивая с камня на камень. Я медленно шел, открывая всякие светлые чудеса – то крошечную долинку гранитных скал, с которых, как коричневые грибы, свешивались осиные гнезда, то изящную аметистово-голубую примулу с желтым пятнышком посредине, уместившуюся в сыром мхе, как в живом гнезде. Грозная панорама горных цепей и пиков резко очерчивала пределы ледника – скудный мир снежного человека. Ноги проваливались в фирн, как в трясину. Я карабкался по обросшим инеем камням, соскальзывал с неустойчивых валунов, но не останавливался.

Наконец я вышел к черному озеру.

Берега его густо запорошило сухим снегом.

Скалы поросли козырьками плоских снежных наддувов, воду у берегов схватило корочкой льда. И там я нашел свою пустую смерзшуюся палатку. Ледяные камни обжигали холодом пальцы, крошки льда алмазно поблескивали. Я не стал останавливаться. Я углубился в кулуар, обдумывая новую, еще более странную, чем прежде, мысль – убить йети. Я был уверен, что смогу выстрелить в тхлох-мунга, если тень его вновь явится передо мной. Судьба уберегала меня от убийства, но я шел и шел, вглядываясь в пустынные цирки, в гребни ледяных и каменных стен…

Через пять дней я был в Катманду.

Шерпа я разыскал до отъезда и расплатился с ним, ни словом не упрекнув за бегство. Увидеть йети было для шерпа проклятием. Я это понимал.