Итак, в общем и целом все указывает на то, что миграция гуннов в Европу приняла ту форму, которую мы наблюдали ранее, в III веке, и снова встретим в IX. Изначальный импульс исходил от военных отрядов, которые первыми открывали новые источники обогащения, пока еще без серьезного намерения непременно переселиться в новые земли. Однако, когда их деятельность оказалась весьма и весьма прибыльной, все более крупные и лучше организованные группы начали вовлекаться в этот процесс, возможно, с целью извлечь максимальную выгоду с помощью полноценного захвата новых территорий. В этом случае последующие действия гуннов заставляют нас предположить, что привлекала их не сама земля Среднедунайской низменности в плане ее сельскохозяйственного потенциала (в отличие от, например, викингов, которых Англия в IX веке интересовала в том числе и с этой точки зрения, как и норманнов в XI в.), а тот факт, что благодаря своему удачному расположению у живущих там народов имелись довольно прочные связи с богатой Римской империей. В результате первоначальные мелкие налеты на земли к северу от Черного моря вылились в полноценный приток мигрантов, набирающий силу – до тех пор, пока не появились крупные миграционные группы как часть вполне логичного механизма максимизации прибылей благодаря захвату регионов Альфёльда.
Точный размер групп, участвовавших в этой двухэтапной миграции, нам неизвестен. Готское политическое образование, стабильность которого была подорвана деятельностью гуннских военных отрядов, и лишившиеся своих земель аланы еще на первой стадии миграционного процесса, примерно в 370 году, могли бы собрать войско примерно из 10 тысяч воинов. Однако сложно, основываясь только на этом, вывести сколько-нибудь точное количество гуннов, участвовавших в налетах. На то есть две причины. Во-первых, нападение гуннов не было прямым. Политическая стабильность в землях к северу от Черного моря подрывалась на протяжении долгого периода множественными налетами и мелкими стычками, а не полноценным военным вторжением. И в конечном счете скорее не сами гунны, а усилившееся давление со стороны аланов, на которых наседали кочевники, заставило готов-грейтунгов в 375–376 годах принять решение переселиться в другие земли. Поэтому нет оснований полагать, что численность гуннов должна была непременно равняться десятитысячному войску готов, ведь настоящего сражения между ними не было. Во-вторых, как и буры в XIX веке, гунны обладали серьезным преимуществом в военном снаряжении. Одним из характерных видов вооружения был лук, давно известный в степях. Теперь, однако, они стали пользоваться длинными луками – до полутора метров длиной вместо привычного одного, таких раньше в западной степи не видели. Эти луки были мощнее, стрелы летели дальше; римские источники весьма красноречиво говорят об этом, сообщая, что гунны были способны смять ряды готов, оставаясь при этом вне досягаемости. Вторым характерным оружием гуннов были мечи, весьма эффективные в ближнем бою – после того как лучники ломали строй противника[269]. Однако насколько серьезное преимущество давали им оружие, до конца не ясно. Кремневые ружья позволили фуртреккерам весьма эффективно действовать против отрядов, в десять раз превышающих их численность. Всего несколько сотен солдат-буров могли обратить в бегство тысячи зулусов и ндебеле практически без ущерба для себя. При таком раскладе небольшие отряды гуннов общей численностью в тысячу человек могли бы одержать победу над целым государством готов, федератом Рима. Но даже длинные луки гуннов вряд ли могли дать им такое же преимущество, как ружья.
У нас нет точных данных и о том, насколько многочисленные силы привели на Альфёльд короли гуннов. Если провести аналогию с монгольскими обычаями, то каждому воину-гунну требовалось несколько пони, чтобы в любой момент иметь возможность сняться с места. Исходя из этого, мы можем сделать предположение о численности всего войска кочевников, поскольку подсчитано, что на Альфёльде могли бы одновременно кормиться не больше 150 тысяч лошадей. Обратные подсчеты скажут нам, что такое количество лошадей означает наличие в регионе 15–30 тысяч воинов, что представляет собой вполне достоверный результат. Однако это не более чем догадка. За неимением точных данных я бы предположил, что набеги и грабежи, проводившиеся с 370 года, косвенной мишенью которых были готские государства-клиенты, осуществлялись отрядами численностью в несколько сотен человек, а большие группы пришли в Центральную Европу только в начале V века, и тогда общее войско, собравшееся в том регионе, составило, скорее всего, от 10 до 12 тысяч солдат. Но это тоже всего лишь догадка, и у других ученых вполне могли получиться совершенно иные результаты.
Но если с точными цифрами мы не слишком продвинулись, то компаративные исследования, посвященные миграции, помогут нам сделать несколько более общих наблюдений об экспансии гуннов в Центральную Европу. Первая фаза их переселения весьма похожа на то, как многие миграционные потоки, куда лучше описанные в источниках, следуют за немногочисленными «разведчиками», деятельность которых показывает основной массе населения выгоды, которые принесет перемещение. И хотя такого феномена не наблюдается в современном мире, даже массовая миграция крупных групп гуннов во второй фазе сообразуется с основополагающим принципом: миграционные единицы будут по своей численности и природе соответствовать стоящей перед ними задаче получения доступа к источникам благ в конкретной среде, в которую направляется миграционный поток. По причинам, которые мы уже рассмотрели ранее, массовая хищническая миграция (вроде предпринятой гуннами) должна непременно включать женщин и детей. Многочисленных иждивенцев, зависящих от воина, нельзя было оставлять дома, если предполагаемые военные действия включают в себя намерение мигрировать в новые земли. Как и в случае со многими другими иммигрантами, о которых мы уже говорили, для гуннов была очень важна мобильность, и это обстоятельство, как опять-таки подчеркивают компаративные исследования, должно было во многом повлиять на их решение попытаться получить больше потенциальных выгод в римском мире. Для этого нужно было лишь рискнуть и переселиться поближе к империи. Дважды в год кочевники и так снимались с места, миграция для них – привычное явление, следовательно, у гуннов были все возможности для того, чтобы организовать переселение больших групп.
Как и в случае с готами, вандалами и аланами, пришедшими на римскую почву, другая важная причина временного промежутка между первой и второй стадиями вторжения гуннов в Европу, скорее всего, заключалась в том, что им было необходимо больше узнать о географии и новых возможностях, которые открылись бы перед ними после изгнания готов и аланов с земель к северу от черноморского побережья. С этой точки зрения массовое нападение гуннов на Римскую и Персидскую империи через Кавказ в 395 году можно рассматривать как этап обучения. Их вторжение серьезно дестабилизировало регион и получило широкое освещение в римских источниках, не в последнюю очередь потому, что одна группа добралась почти до Святой земли. Однако захватчики понесли серьезные потери, и эксперимент больше не повторялся[270]. Военные успехи вовсе не означают, что сами гунны сочли налет удовлетворительным, и его провал, хоть и не совсем полный, возможно, сыграл свою роль в их конечном решении пойти именно на запад, на Альфёльд, а не куда-либо еще. Знание европейской географии, необходимое для такого переселения, было, вне всякого сомнения, получено благодаря деятельности малых отрядов гуннов, которые оказались к западу от Карпат еще до 405 года – некоторые из наемников служили там в 380-х годах, не говоря уже о гуннах Улдина.
Более того, как показывают исследования многих других случаев, процесс миграции стал причиной серьезных социально-политических преобразований в обществе гуннов. Олимпиодор во время своего визита к ним в 411–412 годах обнаружил, как мы только что видели, политическую систему, состоявшую из нескольких правителей определенного ранга, что вполне соответствует нормальной структуре кочевого общества. Логистика требует, чтобы население было рассеяно по довольно большой территории. Если большие группы с огромными стадами будут проживать на одних и тех же землях, это быстро приведет к истощению пастбищ и экономической катастрофе. В то же самое время малым подплеменам нужна собственная иерархия для решения споров и различных проблем, и поселение должно быть способным, если понадобится, действовать быстро и слаженно, прежде всего для того, чтобы защитить свои права на выпас скота, от которого зависит их жизнь. Правильно организованная децентрализация, в противовес единой власти, – это естественная форма политического управления для кочевых сообществ, и наличие четкой иерархии правителей вписывается в эту картину как нельзя лучше[271].
