– Документы! – Следом за ним в проеме возник низкорослый, коренастый мужичок в засаленном защитном кожухе и лохматой манчжурской папахе. – Которые жиды, офицера и комиссары, лучше выходите сами!
На щеке у него белел выпуклый, от уха до подбородка, шрам, один глаз все время дергался, подмаргивал без причины, что придавало ему вид веселый и бесшабашный.
– Жидюга? – Он внимательно посмотрел на учителя физики, подмигнул ему и выстрелом в упор разворотил трясущуюся кучерявую голову. – Жидюга!
Губы его растянулись в блаженной улыбке, обнажив редкий частокол гнилых осколков, в мутных глазах заплясали искорки торжества.
Стрельба в поезде раздавалась уже вовсю, из вагонов на полотно выбрасывали евреев, мертвых и не совсем. Снег вдоль рельсов покрылся красными пятнами, над ними курился пар.
– Ты хто? – Бандит уперся взглядом Граевскому в лицо и несильно ткнул его в грудь стволом маузера. – Гутарь швидче, нема часу.
От него за версту разило горилкой, цыбулей и чесночными, печенными на смальце коржами, едомыми обычно с соленым салом.
– Служивые мы, с фронта едем. – Умильно улыбаясь, Страшила завел знакомую волынку, хотя понял сразу, что одними разговорами тут не отделаешься. – Еле вырвались от проклятых большевиков, вот пожалуйте, ваша милость.
Подавая свою воинскую книжку, он встал поудобнее, поближе к маузеру, снова широко оскалился и выразительно глянул на своих, мол, готовьтесь, ребятушки, как бы не пришлось от слов переходить к делу.
– Москали чертовы! Геть с Украйны. – Даже не посмотрев, малоросс бросил документ Страшиле под ноги, плюнул и вполголоса позвал: – Эй, Мыкола, ты б побачил, що це такэ за служивые объявылысь.
Хриплый голос его был полон ненависти, спеси и горячего желания покуражиться.
– Служивые, говоришь? – Веселый бандит отодрал у мешочницы от чулка зашитую золотую десятирублевку и, бросив шукать под подолом, незамедлительно явился на зов. – Тю, да то ж белая кость. Даром, что ли, я германскую сломал, золотопогонную сволочь нутром чую. А ты, верно, «ваше высокоблагородие»? – Он безошибочно угадал в Граевском старшего офицера и носком подкованного чобота резко пнул его в пах, не заметив, однако, что попал в своевременно подставленное бедро. – Сымай штаны, сука, сподники твои проверим, шелковые чи ни?
Он пакостно заржал, другой тоже зашелся хохотом, Граевский же громко застонал, скорчился и, ткнувшись на колени, нащупал рукоять окопного кинжала – хорошо смеется тот, кто смеется последним.
– Сымай, говорю, курва. – Внезапно оборвав веселье, гнилозубый ухватил его за ворот, дернул, стараясь поставить на ноги, и в это время длинный, напоминающий шило, клинок глубоко вошел ему в глазницу.
Не успев еще ничего понять, второй бандит продолжал весело гоготать, хлопая себя по ляжкам, и не заметил, как им вплотную занялся Страшила. Это на первый взгляд подпоручик казался неповоротливым увальнем с плечами шириною в дверь, на самом же деле он обладал отличной реакцией и был необыкновенно быстр, никто в полку даже не пытался обогнать его в беге на пятьдесят саженей. Миг – и налетчик лишился маузера. Тут же взятый на «стальной зажим», он дернулся, захрипел и под хруст шейных позвонков превратился в безжизненную куклу.
– Владей, отец, все старухи твои будут. – Не отпуская мертвеца, Страшила бросил свой котелок дедку-спекулянту, нахлобучил до ушей шапку убитого и, презрительно хмыкнув, ослабил хватку. – Вот и погутарили по душам.
У него на душе было скверно – все никак не мог привыкнуть убивать людей.
Бездыханное тело осело в ногах и грузно рухнуло на земляную подсыпку, прямо на остывающие угли прогоревшего костра – прах к праху.
– О це детына! Що вин робыт! Це ж неописуэмо! – Зареванная мешочница, с опаской посматривая на Страшилу, вытерла рукавом нос и боком, боком потянулась к гнилозубому, лежащему в луже дымящейся крови. На ее пухлых губах застыла мстительная улыбка, маленькие суетливые глазки загорелись жадностью.
«Эта своего не упустит, дорвалась гиена до падали». Подавив желание съездить спекулянтке по морде, Граевский с отвращением отвернулся, глянул на офицеров:
– Уходим, быстро.
Спрыгнули на примятый снег, осмотревшись, двинули вдоль состава – неподалеку от его хвоста белый ковер был прошит путанной, уходящей в лес нитью тропы.
– Стый! Куды?
С площадки предпоследнего вагона их окликнули, тут же щелкнул взведенный курок, и, не став дожидаться, пока нажмут на собачку, Граевский выстрелил из-под руки на голос:
– Ходу, господа, ходу.
Мягко упало тело, раздались крики, и на полотно, потрясая наганом, спрыгнул высокий плечистый парубок:
– Тримай их! Панове, тримай их!
Схлопотав пулю между глаз, он затих, ткнулся в снег окровавленным лицом, а из теплушек уже вовсю повалила разномастная вольница – малахаи, папахи, кубанки, растоптанные валенки, смазные сапоги, обмотки поверх обшарпанных морских ботинок не по размеру. Крики, хай, ор, проклятья, витиеватый мат. Однако воевать – это не по вагонам шарить.
В самую гущу нападающих угодила ручная граната, уцелевшие залегли, а офицеры, отстреливаясь на бегу, благополучно добрались до леса и исчезли за поседевшими от инея соснами. Преследовать их не стали, себе дороже. Постреляли наобум по деревьям, поотшибали ломкие от мороза ветки да и вернулись по вагонам, отыгрываться на жидах – эти лимонки не швыряют.
– Да, не вышло по-тихому. – Запыхавшийся Граевский прислонился к смолистому, в коричневой чешуе стволу и, скинув вещмешок, стал снаряжать расстрелянные магазины. Замерзшие пальцы плохо слушались, железо липло к побелевшей коже.
Страшила вытащил добытый у бандита маузер, презрительно кривясь, осторожно отвел затвор.
– Ну, так и есть, патрон пошел наперекос. Без чистки и смазки шмалять не желает, дерьмо германское.
Он запихнул трофей подальше в мешок и принялся заряжать наган.
– Вот это вещь, совсем другое дело.
Паршин, тяжело дыша, задумчиво молчал, негнущиеся пальцы его ковырялись в рваной, опушенной овчиной дыре на боку – хорошо, что бекеша оказалась велика.
Перевели дух, перекурили и, чувствуя, что начинают замерзать, гуськом порысили по зимнему лесу. Осыпая снег, ветер шевелил сосновые лапы, на голубом ковре среди теней петляли заячьи следы, где-то неподалеку ухал мышкующий филин. Скоро тропа привела их к сторожке лесника, из трубы, несмотря на позднее время, курился кизяковый дым, низенькое занавешенное оконце светилось. Постучали.
– Не о чем брехать, идите своею дорогой!
Голос из-за двери был груб и насторожен, клацнул винтовочный затвор, и сразу глухо зарычала собака, с еле сдерживаемой злостью, по-звериному. Незваных гостей здесь не жаловали.
