– У тебя еще будет случай, когда придет другой корабль, а у меня уже все, mon garcon* [Парень (франц.).]. Нечего сказать, женщина! Какая-то мужичка прямо с поля. Рожа вся желтая, как лапы у коршуна. А вот Гастону, который бросил девять против моих восьми, досталась такая красотка нормандочка – в жизни лучше не видал. К черту кости! А свою могу продать тебе за бочонок гасконского.
– Вина у меня нет, но могу дать тебе за нее бочку яблок, – отозвался второй. – Я взял ее с «Петра и Павла», судна из Фалмута, что наскочило на скалу в бухте Крез.
– Видно, твои яблоки не годятся для хранения. Так ведь и старуха Мэри тоже. Значит, мы квиты. Пошли, выпьем за сделку.
И они, шаркая ногами, пошли дальше в темноту.
– Слыхал когда-нибудь такую мерзость? – спросил Эйлвард, задыхаясь от ярости. – Ты слышал их, Саймон? Женщину за бочку яблок! А по той, другой, из Нормандии, сердце у меня прямо кровью обливается. Надо завтра же высадиться и выкурить этих крыс из нор.
– Ну что ты! Сэр Роберт ни за что не согласится тратить время или силы, пока мы не придем в Бретань.
– Да, вот если б мой молодой господин взялся за это дело, не прошло бы и дня, как все женщины на острове получили бы свободу.
– Точно, – ответил Саймон, – он из тех, кто поклоняется женщинам, как эти помешанные странствующие рыцари. А вот сэр Роберт – настоящий солдат, он никуда не свернет от цели.
– Саймон, – сказал Эйлвард, – здесь не больно светло, да и тесновато, но если ты выйдешь на открытое место, я покажу тебе, настоящий солдат мой господин или нет.
– Брось, парень! Ты что, такой же помешанный? У нас тут дело, а ты готов наброситься на меня, когда оно еще впереди. Я не говорю о твоем хозяине ничего худого, только он из тех, кто все мечтает да воображает невесть что. А Ноулз идет прямо к цели и не смотрит ни вправо, ни влево. Давай пошли дальше, время уходит.
– Саймон, то, что ты говоришь, неблагородно и несправедливо. Мы еще потолкуем об этом, когда вернемся. А теперь иди вперед, посмотрим получше, что это за чертов остров.
Они прошли еще полмили и наконец подошли к большому дому, стоявшему отдельно от остальных. Выглянув из-за края канавы, Эйлвард увидел, что здание сложено из обломков многих судов, потому что каждый из углов увенчивался носом корабля. Внутри ярко горели огни, и какой-то сильный голос пел веселую песню, которую хором подхватывали человек десять.
– Все в порядке, парень, – с удовольствием шепнул Саймон, – это голос короля. И песня та самая, что он всегда пел, «Les deux filles de Pierre»* ["Обе дочки Пьера" (франц.).]. Клянусь Господом, у меня от этих звуков спина гореть начала. Вот тут мы и подождем, пока все разойдутся.
Так они и сидели, час за часом, укрывшись в торфяной канаве и слушая громкое пение шумной компании в доме. Песни были и французские, и английские и по мере того, как шло время, становились все более непристойными и все менее членораздельными. Один раз в доме возникла какая-то ссора, и шум был, как в клетке с дикими зверями перед кормежкой. Потом пили за чье-то здоровье, топали ногами, кричали «ура».
Это бесконечное бдение прервалось лишь однажды: из дверей вышла какая-то женщина и, опустив голову на грудь, стала ходить взад и вперед перед домом. Она была высока ростом и стройна, но лица ее не было видно – голову прикрывал платок. Склоненная голова и тяжелый, медленный шаг говорили о печали и усталости. Один раз она воздела руки к небу, как человек, которому неоткуда ждать людской помощи. Потом снова медленно вошла в дом. Спустя минуту дверь залы распахнулась, и орущая спотыкающаяся на ходу толпа вывалилась наружу, разбудив ночь дикими криками. Распутники двинулись мимо канавы к своим домам, взявшись за руки, горланя песню; понемногу их голоса смолкли.
– Теперь пора, Сэмкин! – воскликнул Саймон и, выскочив из укрытия, бросился к двери. Ее еще не успели запереть. Друзья ворвались внутрь, и Саймон заложил ее на засов, чтобы им никто не помешал.
Первое, что они увидели, был уставленный флягами и кубками длинный стол, освещенный рядом факелов, которые мерцали и чадили в железных подставках. На дальнем конце виднелась одинокая фигура человека. Он сидел, положив голову на руки, словно был сильно пьян, однако на громкий звук засова обернулся и зло посмотрел вокруг. У него была удивительно мощная голова с косматой рыже-коричневой, словно у льва, гривой волос и всклокоченной бородой. Широкое грубое лицо, обрюзгшее и прыщавое, говорило о порочной жизни. Когда друзья вошли, он рассмеялся, подумав, что вернулся кто-то из собутыльников, чтобы докончить флягу. Потом вдруг уставился на них и потер глаза, как человек, которому кажется, что видимое им происходит во сне.
– Mon Dieu!* [Боже мой! (франц.).] – воскликнул он. – Кто вы и откуда явились в этакое время? Как вы смеете нарушать наш королевский покой?
Саймон зашел с одной стороны, Эйлвард – с другой. Когда они оказались рядом с королем, копейщик выдернул из подставки факел и поднес к своему лицу. При виде его суровых черт король вскрикнул и отпрянул.
– Le diable noir!* [Черный дьявол! (франц.).] Саймон-англичанин! Что ты тут делаешь?
Саймон положил руку ему на плечо.
– Сиди на месте! – приказал он и толкнул его обратно на скамью. – Эйлвард, сядь по другую сторону от него. Славная получается компания, а? Много раз я прислуживал за этим столом, но никогда не надеялся за ним выпить. Налей себе, Сэмкин, и передай флягу.
Король переводил взгляд с одного на другого; в его налитых кровью глазах был ужас.
– Что ты собираешься делать? – спросил он наконец. – Ты что, совсем спятил, что пришел сюда? Стоит мне крикнуть, и ты в моих руках.
– Ошибаешься, любезный. Я прожил в этом доме не один день и знаю его обычаи. Слуги под твоей крышей не спят: ты всегда боялся, как бы ночью тебе не перерезали глотку. Ори сколько тебе влезет. Я тут случайно проходил с теми судами, что стоят на якоре возле Брешу, и подумал, что не худо бы зайти да потолковать с тобой.
– Что ж, Саймон, я тоже рад тебя видеть, – ответил король, весь съежившись под суровым взглядом солдата. – Мы ведь когда-то были с тобой добрыми друзьями, а? И я не помню, чтобы хоть раз сделал тебе что-нибудь плохое. Когда ты бежал в Англию – бросился в воду и поплыл к «Левантинцу», – я в душе даже порадовался за тебя.
– Если б не лень мне было снять куртку, я показал бы тебе следы твоей былой дружбы, – ответил Саймон. – Они отпечатались у меня на спине не хуже, чем в голове. Ах ты вонючий пес! Вон на стене те самые кольца, к которым ты меня привязывал, и пятна на досках, куда капала моя кровь. Что, или это неправда, король убийц?
Вожак пиратов побледнел еще больше.
– Что ты, Саймон, может жизнь здесь немного груба, но если я так тебя обидел, я тебе все возмещу, будь спокоен. Что тебе нужно?
