Читаем без скачивания Гора трех скелетов - Артур Баневич

– Чья, Новицкого?… Романа? Ромек ее отец?! – (Я видел, как тупая боль, застывшая в ее глазах, уступает место проблескам робкой надежды.) – Но это значит… значит, его костный мозг…

– Подходит. – Я крепко сжал ее уже готовую согнуться руку с воткнутой в вену иглой. – То есть подходил… Я же сказал тебе: все хорошо. Моя воинская форма всего лишь доплата. Мужикам в Министерстве обороны я сказал, что молчать мы будем при одном условии: они должны обеспечить Оле пересадку. Вопросов не было. Что касается денег, то они мне были должны за два с лишним года, а донор, причем идеальный, был под рукой…

– Они сделают ей пересадку?

Раствор в бутылке кровью не окрасился, но удержать ее на этот раз я не смог. Подскочив с кровати, она схватила меня за плечи обеими руками.

– Успокойся, сумасшедшая! Пересадку уже сделали. Все прошло как нельзя лучше, врачи считают, никаких осложнений не будет.

Она тряхнула меня:

– Хочу увидеть Олю. Слышишь, как можно быстрей, сейчас же!

– Увидишь, даю слово. Она сейчас у моих родителей, сегодня не получится. А вот завтра… Ну успокойся, успокойся, черт бы тебя… Оля жива и здорова. Здорова, ты слышишь?! Она иногда плачет по ночам, но мы ей говорим, что мама поправляется, что не сегодня-завтра…

– Не могу поверить, – прошептала Йованка.

– Да уж, все прямо как в сказке. Стоило лишь чуточку пошантажировать нашу дорогую власть… – Похоже, ей было не до шуток. Я попробовал уложить ее. – А если серьезно, то нам просто очень повезло. И с моим сказочно сговорчивым начальством, и с пересадкой: лучшего донора найти было невозможно. Врачи мне сказали, что случай был действительно уникальный. Из-за Олиной генетической специфики донора на стороне мы бы не подобрали даже за очень большие деньги…

– Ма-арчин! – выдохнула Йованка.

Я не все сказал ей. Какое-то время Оля была при смерти, счет шел уже на часы… Но, слава богу, Йованка сама сменила тему нашего разговора:

– А Недич, как он?

– Ты помнишь, как он хотел убить тебя?

– Смутно. Помню двоих солдат… Мило, кажется, выстрелил в одного, правда? – (Я кивнул.) – А больше ничего не помню. Нет, помню длинноволосого, помню, как он выбил автомат…

– Его фамилия – Новицкий. Он мог убить нас. К счастью, нам удалось договориться… Он рассказал все. А еще дал нам спутниковый телефон, хороший, с шифратором. У меня была возможность поторговаться с Ольшевским, не спускаясь с горы.

– Он приказал убрать нас?

– Он. То есть поди теперь докажи, приказы отдавались устно. Вменить ему в вину можно было разве что попытку скрыть инцидент на Ежиновой, но за такие шалости у нас из армии не вышибают. Жанец все разыграл как по нотам. И Ольшевский был у него на крючке: у майора были свои делишки с Султаном. Думаю, он запаниковал, когда вас с Аной привезли в Добой, к Стояновичу. Ты-то молчала, ты была без сознания, а вот Ана… Недич знал ее. Это была такая серая мышка, несмелая, не очень сообразительная. Кто-то убил ее родителей, у нее была смешанная семья, она крутилась возле Печинаца, помогала санитарам за миску похлебки, стирала белье. А как-то пошла в лес за хворостом и пропала. Мусульмане частенько делали вылазки, должно быть, серая мышка попалась им в руки. Она даже не запомнила в лицо тех поляков, которые поразвлеклись с нею. Личико у Аны было не ахти себе, его накрыли простынкой или полотенчиком. Знала бы она, что в Добой ее везут те самые обидчики!..

– Бедная Ана!..

– Бедная, – согласился я, – бедная и глупенькая. Она ведь пожаловалась Ольшевскому… А я тоже хорош! Я подумал, что это ее тампон нашел Костас. Не давала мне покоя невеста Спаховича из Дубровки, а ведь ее там и похоронили. Так уж получилось, холера! Жанец потом сказал Новицкому, что она опознала их, попыталась на обратном пути спрыгнуть с машины. Липко якобы выстрелил вдогонку, ранил ее, вот и пришлось добить, чтобы не мучилась. Это произошло как раз возле Дубровки, такое совпадение. Там было кладбище и почти не было жителей. Только случилось это еще засветло, их видел какой-то местный из последних могикан. Пришлось положить Ану в шкаф, а потом зарыть его, когда стемнело. Неаккуратно поступил Жанец, не убрал свидетеля… А так – попробуй придерись: и могила есть, и табличка на ней с именем и датой смерти. Все как полагается. Почему Дубровка? Если Ану везли домой – это не по пути, если в часть к Ольшевскому – тогда тем более, полбат совсем в другой стороне… Думаю, Жанец с самого начала планировал убить Ану, а тебе повезло, ты молчала. Жанец думал, ты не выживешь, а ты выжила, а потом Ромек полюбил тебя. И опять же это было на руку сержанту: ты была под присмотром. А Бигосяк на крючке: о Боснии он и вспоминать боялся…

– Да, было такое, – задумчиво протянула Йованка.

– Короче, тебе разрешили жить, а вот Ане Брканич повезло куда меньше. Теперь об Ольшевском, точнее, о моих переговорах с ним. Не знаю, чем бы кончилось, но, на мое счастье, из Сараева вернулся командир батальона. Он быстро разобрался что к чему и осаду с Печинаца снял. Примчалась комиссия из Варшавы. Разобрались со мной. Недич получил гарантии, что правду о пещерах скрывать не будут. Разумеется, часть правды. Новицкого не отдали под суд. Пообещали помочь Оле. А нашу героическую журналистку пригласили работать в Варшаву, кажется на телевидение…

– А поточнее узнать не мог? – Голос Йованки не выражал никаких эмоций.

– И у нее все в порядке. Ногу спасли. Бегать не будет, носиться как угорелая сможет. Просила передать тебе привет. Между прочим, вы улетели на одном вертолете…

– Ты ее тоже навещал в госпитале?

– Когда был в Сараеве, у американцев, заглянул к ней разок.

– Она симпатичная девица, гораздо лучше, чем кажется на первый взгляд.

Последнюю фразу Йованка произнесла совершенно, казалось бы, спокойно, разве что ноздри как-то странно расширились да пульс на руке, которую я так и не отпустил, стал немного чаще.

– Похоже, самое страшное позади, – продолжил я. – К счастью, большие армейские чины о Печинаце действительно не знали. А те, кто пониже рангом, ничего умнее Газовщика придумать не смогли. Газовщика нет, так что и с них взятки гладки. Мы с тобой живы, Оля спасена, честь Польши не запятнана, и никто не заинтересован в том, чтобы эту историю предали широкой огласке. Даже мы с тобой, а сейчас и сделавшая карьеру пани журналистка… Следствие закончено, забудьте обо всем, сановные пани и панове. Правда, неизвестно, кто навел мусульман на Ежинову Гурку, за что они погибли, те пятеро наших парней… Ну, разумеется, свалили на злодея Жанеца, только я так думаю, что Жанец был всего лишь маленьким винтиком большой боснийской аферы, в которую были замешаны и Султан, то бишь политик Зульфикар Мехчич, и майор Ольшевский, но это, повторяю, не более чем мои домыслы… Если бы мы жили в Соединенных Штатах, нас бы, конечно же, убрали, немедленно и без всяких церемоний, но мы ведь живем в Польше, кохана, а Польша – это уж никак не Америка. Хотя бы из-за этого стоило родиться в нашей долбаной стране.

– Я не боюсь смерти. – Она смотрела мне прямо в глаза, говоря это. – Олю даже в Америке никто бы и пальцем не тронул, а это для меня самое важное.

– Вот и хорошо, – сказал я. – А сейчас поговорим на другую тему, если ты не возражаешь. О твоем прошлом.

Она не проронила ни звука, просто закрыла глаза и вздохнула. Но едва я собрался говорить, как зазвучал ее хрипловатый голос:

– Я догадывалась: драгоценности, синяки на теле, следы от уколов… Булатович говорил, что они были свежие. Значит, меня били. Били, а потом кололи наркотики, чтоб была подобрее…

– Ну, это ты узнала еще до того, как мы пошли на Печинац.

– Да… А там, у ручья с минералкой, меня как обухом по голове ударило: ведь я же была здесь, видела этот вход в пещеру. – Говорила она медленно, с трудом, бледными пальцами мяла простыню. – А потом мы нашли ту раненую девушку, санитарку. Она словно ждала кого-то, ждала и не дождалась. Перевязать ту девушку в пещере она не могла. И эти кровавые слова на простыне… Ты тогда что-то заподозрил, ведь правда же? – (Я положил ладонь на ее руку.) – Вот и я… Это были кривые каракули, но я почему-то подумала, что они – мои. Сначала эта дикая мысль просто мелькнула в голове, а потом я спросила себя: а почему бы и нет?… Меня ведь нашли на горе, я была в этой пещере, меня били, как всех девушек… Марчин, я действительно была там, с ними?

– Была, была, – вздохнул я. – Только совсем по другому поводу. Одежду у тебя никто не отбирал. Когда это случилось, ты болела, лежала в санчасти. Другие там тоже болели и умирали, но это были сербские девки, в сущности трофеи, взятые у врагов…

Она горько усмехнулась и закончила фразу за меня:

– Для которых я была мусульманской сукой, так?… Знаешь, что самое удивительное? Здесь, в Польше, я чувствовала себя сербкой. Ну, может быть, хорваткой, но никогда не ощущала себя бессловесной младшей женой из гарема, с паранджой на лице…