Сталин собственноручно направлял внимание фронтовых «органов» на командиров, требующих, по его мнению, такого «внимания». В одном из своих блокнотов, который он вел в дни Сталинградской эпопеи, Верховный Главнокомандующий записал: «Сомнительные: Скульский, Пинчук, Гермуни, Матвейшин, Камынин, Кочетков»…{389} …Сегодня можно точно сказать, повторюсь еще раз, что большинство несчастных, попавших под расстрел, оказались в ситуации, положении беспорядочного отступления из-за утраты командованием различных уровней оперативного управления. Так Сталин «исправлял» свои бесчисленные роковые ошибки.
Так же беспощадно подавлялись случаи трусости, малодушия в тылу. Например, осенью, особенно в октябре 1941 года, в Москве было немало людей, которые, теряя веру во власть, дрогнули, пытались самовольно оставить предприятия, бежать из столицы. Военная комендатура, в частности, докладывала, что в октябре и ноябре в Москве арестовано, преимущественно военнослужащих и военнообязанных (Д.В.), 6678 человек; направлено в маршевые роты – 32 599; расстреляно по приговорам военных трибуналов – 357; расстреляно на месте – 15 человек (так в документе){390}.
Хотим мы этого или не хотим, но в трагические месяцы начала войны беспощадная страшная воля Сталина смогла заставить многих людей «упереться», призвать все свое личное мужество на помощь, одолеть свое малодушие под страхом смертельной кары. Сталинский приказ, по сути, выразил идею Троцкого, заявившего в 1918 году при создании заградотрядов: «Они дают возможность умереть с почетом впереди или с позором в тылу». В минувшей войне, повторюсь, военные репрессии по отношению к собственным военнослужащим явились террористическим способом компенсации Сталиным своих крупных и непростительных стратегических ошибок в политической и военной областях.
Как только удалось остановить врага, а затем и перейти в контрнаступление, у заградотрядов работы резко поубавилось. Стал действовать древний, как сами войны, закон: успех на поле брани окрыляет, поднимает и укрепляет духовные силы сражающихся войск. Это лучший способ сохранения нравственных сил на высоком уровне. Именно на это и рассчитывал Сталин. Он не только призвал на помощь тени великих предков, славные традиции россиян, милостиво взглянул на религию, стал щедро одаривать отличившихся наградами, но шел и на другие неординарные шаги. Например, по инициативе Сталина Государственный Комитет Обороны 12 ноября 1942 года приказом № 2507с принял решение выдавать по 100 граммов водки на человека в частях и на кораблях, непосредственно ведущих боевые действия, и по 50 граммов – полковым и дивизионным резервам… Диктатор понимал, что настроение человека на фронте далеко не последнее дело.
Заботился и о партверхушке. Когда Ленинград бился, почти конвульсируя, в смертельной блокаде, вышло несколько особо секретных распоряжений из Москвы, исполненных Ждановым, «О спецснабжении продтоварами руководящих партийных и советских работников» несчастного и героического города{391}.
Комментировать здесь нечего.
Система, созданная Лениным и достроенная Сталиным, была такой, что от решения человека, находящегося на самой вершине пирамиды власти, зависело очень и очень многое. Сталин, ставший Маршалом Советского Союза, а после войны, в июне 1945 года, и генералиссимусом, не был в полном смысле полководцем. Он являлся исторически крупным политическим деятелем, призванным заниматься военными вопросами. Война многому научила Сталина. Ее уроки были ужасно кровавы; методом проб и ошибок он постепенно, на третий-четвертый год войны, постиг немало такого, чего никогда не знал, особенно в области подготовки и проведения крупных стратегических операций группами фронтов. Стратегическое зрение вождя было «дальтоническим»; он хорошо видел политические аспекты принимаемых решений и значительно хуже – военные. Мог долго не понимать, не принимать оригинальной идеи, как это было с замыслом знаменитой Сталинградской операции на окружение армии Паулюса. Жукову и Василевскому пришлось трижды докладывать Верховному Главнокомандующему, чтобы тот «рассмотрел» оригинальную, очень смелую идею перейти в контрнаступление в самый критический момент, когда новое, тяжелое поражение, казалось, было неизбежной реальностью.
Верховный Главнокомандующий, будучи умным и хитрым человеком, уже вскоре после начала войны выработал выгодную для него манеру поведения как полководца. Без докладов военачальников он редко принимал и оглашал свои решения. Выслушав предложения, чаще всего соглашался с ними, правда, при этом обязательно добавляя «кое-какие» мысли о «более эффективном применении авиации и артиллерии». Если одобренное Сталиным решение успешно выполнялось, то, естественно, он был «отцом» успеха. В случае провала, поражения, неудачи по исполнению замысла, одобренного Верховным Главнокомандующим, вождь обязательно находил виновных, уличал исполнителей в плохом использовании артиллерии и авиации, безволии фронтового или армейского руководства. Таким образом, в случае успеха или неуспеха его реноме, образ полководца не страдали…
Сталина как полководца учила война и «учили» выдающиеся военачальники, находившиеся с ним рядом все эти годы: Б.М. Шапошников, Г.К. Жуков, A.M. Василевский, А.И. Антонов. Правда, нередко Верховный мог загореться какой-либо идеей, которая затем оказывалась ложной, непродуманной, необоснованной.
Сталин был очень вдохновлен успешным контрнаступлением под Москвой в конце 1941 года. Когда докладывали об освобождении новых населенных пунктов в самом сердце России, военное окружение в Ставке впервые за полгода могло поймать у него на лице хмурую улыбку.
На совещании, которое состоялось в Ставке в начале января 1942 года, обсуждались стратегические задачи на текущий год. Выслушали военачальников. Все сходились на том, что вдохновляющую «запевку» под Москвой нужно поддержать, развить. Предлагалось провести ряд последовательных операций, с тем чтобы окончательно вырвать у захватчиков стратегическую инициативу. На основании обсуждения в узком кругу, в присутствии Василевского, Молотова, Маленкова, еще ряда лиц, подготовили «Директивное письмо». Оно было в духе прошедшего накануне совещания. Зачитали еще раз вслух весь текст. Все замолчали и выжидающе смотрели на Сталина. Он должен был, как высший судья, одобрить или не одобрить. Сталин, как обычно, мягко прохаживался по ковру кабинета, размышляя. Наступила напряженная тишина. Вдруг Сталин остановился и, указывая потухшей трубкой на текст директивной бумаги, сказал:
