Слуга оценивающе посмотрел на гостя. Акундинов, присмотревшись к мебели, сел на тот из стульев, который казался ему самым «главным».
— Тысяча извинений, синьор, но это — герцогский стул, — осмелился сделать замечание слуга и даже сделал шаг по направлению к гостю.
— Я — князь, — веско ответил Тимоха. — А ежели тебе что-то не по нраву, так вмиг получишь в морду!
По-итальянски фраза прозвучала не так убедительно, как могла бы звучать по-русски. Да и языком-то этим Тимофей занимался не больше чем с полгода. Еще хорошо, что латынь, которую он не совсем забыл, хоть и немного, но походила на «итальяно».
— Это — герцогский стул, — повторил слуга, подхватывая его под локоть.
Может, если не было бы встречи с римскими грабителями, то Тимофей был бы более вежлив. А тут какая-то фря его, наследника русского трона, с драного стула сгоняет!
— Ах ты, скотина гребаная! Мать твою, порка мадонна! — вскипел Тимофей, вскакивая со стула. И, не обращая внимания на то, что малый был на полголовы выше его, безо всяких ухищрений врезал по сопатке.
А парень-то не привык к такому обращению! Вот и ладненько! Может, у них, в италиях, положено нерадивому слуге затрещину отвешивать, или по-бабьи, пощечину… Войдя в азарт, Тимофей стукнул парня еще раз, потом — еще. А тот, вжавшись в угол, даже и не сопротивлялся, а лишь пытался закрывать лицо руками и все повторял что-то. Такого даже и бить-то противно. Ну никакого удовольствия.
— Браво, синьор, — раздался тут женский голос.
Олимпия, как оказалось, наблюдала за неприятной сценой…
— Простите, — виновато потупился Тимофей, поднимая слугу, заливавшегося слезами.
— Что вы, синьор, — спокойно ответила госпожа. — Сколько угодно! — Потом, обернувшись к слуге, приказала: — Ступайте, Бальтазар, да приведите себя в порядок. Надеюсь, вам это послужит хорошим уроком! Впредь связывайтесь только с теми, кто вас боится.
— Хороший слуга, — бросила она в спину уходящего Бальтазара, — только привык, что его боятся даже потомки патрициев. А тут налетел на русского варвара…
— Еще раз простите, прекрасная синьора! — принялся раскланиваться Акундинов, пропуская мимо ушей слово «варвар».
— Ах, бросьте, — отмахнулась Олимпия, проведя гостя уже в кабинет и указывая ему на кресло. — Возможно, лет сорок назад я и была недурна собой, а сейчас…
Действительно, сейчас перед ним была немолодая женщина. Впалые щеки, заострившиеся черты лица, морщины. Уцелевшие зубы были изрядно пожелтевшими, а там, где их уже не было, был хорошо заметен воск. Ну а если снять с синьоры пышное платье да нарядить в лохмотья, то получится настоящая Баба-яга. Но, как заметил Тимофей, у старушенции оставалась очень добрая улыбка, за которую ей можно простить остальное страхолюдство. И если судить только по улыбке, то когда-то, лет сто назад, она могла кружить головы! Ну и если с ней до сих пор считаются и папа, и кардиналы, то, значит, помимо красоты есть у нее и еще что-то… Вот и кабинет совсем даже не женский… Тут тебе и стол, заваленный бумагами, и шкап, уставленный книгами в коже, которые были украшены золотом. И главное, что не было зеркала. Никакого!
— Что же, дорогой синьор Джованни, расскажите мне — что привело вас к старой и уродливой женщине?
— Ах, синьора, — хмыкнул Тимофей, откидываясь на спинку стула. — С некоторых пор я очень боюсь делать комплименты женщинам.
— Что же так? — откровенно удивилась синьора Олимпия.
— В каждой стране — свои нравы, своя красота…
— Вы повидали много стран? — заинтересовалась Папесса. — Расскажите, синьор Карам… Кармазей… — сбилась женщина, не сумев выговорить мудреную фамилию.
— О, — совсем по-итальянски вскинул Тимоха руки, — это было бы слишком долго. А коротко — так не стоит и рассказывать.
— Что же, синьор, — улыбнулась Олимпия. — Расскажите мне о Рос-с-сии (опять с трудом выговорила она мудреное слово). Я, к стыду своему, ничего о ней не знаю. Слышала только, что там всегда лежит снег. Кажется — это где-то в Китае?
Тимофей за последние годы устал возмущаться и удивляться несуразице, что плели о его родине.
— Нет, синьора, Китай от России подальше. А мы аккурат сразу же после Польши будем, если от Европы смотреть. Страна — большая. За то время, что по России до Китая ехать, — дней тридцать нужно. Зимой холодно бывает. Ну а летом — все как у всех. Цветы растут, ягоды…
— А правда, — перебила его хозяйка, — что зимой у вас по улицам бродят медведи, которых поят крепким вином — водкой, чтобы не замерзли?
— Зимой медведи спать должны, — рассудительно ответил Тимофей. — Зачем же их водкой-то поить? Самим мало.
— Вы шутник, синьор Джованни, — улыбнулась синьора. — Что же, думаю, что если вы задержитесь у нас, с вами приятно будет побеседовать.
Женщина замолчала, ожидающе посматривая на Тимофея. Тот, чувствуя себя немного неловко, не знал, с чего бы и начать. Но решил начать с главного:
— Синьора, я очень надеюсь, что вам уже доложили, что имя мое — Иоанн, Джованни — по-вашему, а фамилия — Каразейский. Род мой старинный и древний. — Тут Тимофей сделал паузы, посматривая на собеседницу. Но, не увидев шевеления ни бровями, ни носом, продолжил: — Я — сын последнего русского царя Василия, Базилио, по-вашему.
— Хм, — вдруг хмыкнула синьора. — Базилевс — Базилио! Говорящее имя. А, кстати, — вдруг задала Олимпия вопрос, — как вы попали в Турцию?
— Долгая история, — принялся Тимофей за рассказ, в который уже и сам поверил. — Пока был наместником на Вологде и в Великой Перми, то меня там никто не трогал и никому я не был нужен. От Перми и до Москвы столько же миль, сколько от Рима и до Москвы. Хотя, — задумался он, — а не соврал ли я? — Может, и побольше будет… Кто же их, версты-мили, мерил? Скучно мне стало. Что Пермь, что Вологда — деревня деревней. Решил в Москву поехать. Приехал. Поселился в усадьбе своей. Жил себе поживал да никого не трогал. На пиры ходил да на забавы разные.
— А какие забавы? — с жадностью перебила синьора.
— Ну, карнавалов-то у нас нет. Но скоморохи там, вроде ваших жонглеров, бои кулачные. Но эти забавы, — поспешил уточнить Тимофей, — только когда скоромные дни. В пост там — ни-ни! Так вот, жил, значит, поживал…
— И, видимо, у вас объявились недоброжелатели? — спросила синьора.
— И недоброжелатели, и завистники. Усадьбу мою сожгли, жену погубили. Только и удалось, что сына к верным друзьям отвести…
При рассказе о погибшей от рук недоброжелателей жене в голосе Акундинова прозвучало горе…
— Бедный, — сочувственно погладила синьора его по руке. — А зачем им это нужно?
