все же нужно поговорить не здесь.
– А о чем, собственно? – лениво процедил Сергей.
– Вам-то я об этом докладывать не собираюсь. Голос у Игоря стал твердым, одна фраза этого наглого деляги вновь вернула ему уверенность и злость.
– Слушай меня внимательно… – Сергей угрожающе надвинулся.
– Вы, может быть, предложите мне выйти с вами? – усмехнулся Игорь.
– Я тебя, козел, иначе достану. Пошли. – Сергей рванул Аллу за руку.
На них уже стали оборачиваться. Много знакомых, слишком много.
Значит, вечером начнутся телефонные звонки с пересказом.
И вот, сидя утром на постели, Игорь Бурмин все время вспоминал этот нелепый, злой разговор. И лицо Аллы, и глаза Сергея этого.
Ах, память, ты как болото засасываешь в себя все: и горькое, и прекрасное! А потом воспоминания, как пузыри, поднимаются и лопаются, а иногда горят зыбким, мерцающим огнем, словно болотный газ. Как было бы хорошо нажать кнопку и стереть из памяти все неприятное и стыдное! Ах, как к месту вспомнил в своей повести покойный Юрий Трифонов слова Достоевского, что человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько и несчастья!
Конечно, если абстрагироваться от всего и вспомнить слова Горелова, что главное счастье – работа, то все произошедшее за последние два года пустое и ненужное. Не стоящее ни жалости, ни душевных затрат. Но Горелов – счастливый человек, а он – нет. Душевный комфорт для Бурмина был очень важным, без этого работа не шла. И хотя все хвалили, он сам чувствовал, что она не идет, а значит, не получается так, как хочет он.
Игорь Бурмин работал трудно и тяжело. Он не писал романов, его твердой привязанностью стал документ.
Документ для Бурмина был не ограничительными рамками, а возможностью проникновения во время, о котором пишешь. Он так и шел в своей работе от документа к документу, разворачивая перед читателем не выдуманную, а подлинную жизнь.
И сейчас он работал над повестью, он еще не знал, какой по объему она будет, видимо, небольшой, но работа захватила его, как и судьбы людей, живших в далеком сорок третьем… Но горел, горел болотный газ воспоминаний. И снова он видел Албену, чудное курортное место на Черноморском побережье Болгарии. Игорь заканчивал книгу о замечательном болгарском разведчике-коммунисте Цвятко Райдонове, и его пригласили в Софию делать о нем телефильм. Он писал сценарий в номере на последнем этаже гостиницы «Елица». Прямо за окнами лежало море. Блестящее под солнцем, беспечное, курортное море. Игорь, глядя на него, думал, что море, как и люди, бывает разным. Он вспоминал то же море, которое он видел с борта рыболовецкого сейнера. Оно не было веселым, оно было морем-тружеником и пахло солью и потом. А здесь оно было веселым. И звало к себе так же, как звал курортный городок, по улицам которого ездил мототрамвай и цокали копыта извозчиков. Трудно было работать в этом скоплении баров, пиццерий, ресторанов и варьете.
Но он работал. До обеда, не больше, а потом с головой окунался в радостную, почти карнавальную жизнь Албены.
Аллу он увидел в ночном ресторане «Пикник Орехате». Сначала увидел знакомую актрису Лену Скурихину, а потом уж ее.
И он сел к ним за стол, и ему были рады. Еще бы – на съемках в Болгарии встретили земляка, и не просто земляка, а коллегу.
Это был чудесный вечер, а потом все вообще стало прекрасным. Они с Аллой уехали в Софию. Съемки закончились, и у нее было свободное время.
Потом была Москва, три месяца счастья и горькое похмелье. Наступившее немедленно.
Игорь отказался от предложенной на телевидении большой работы. Он был занят поиском погибших десантников, жил в сорок третьем, думал об этом времени, писал о нем, и Алла устроила скандал.
Игорь пытался объяснить ей о долге каждого перед историей, говорил, как сложно и трудно ему работать.
– Ты сам строишь мельницы, а потом воюешь с ними, – жестко ответила Алла, – сначала сделай этот фильм, получи деньги и обеспечь нас.
– Тебе не хватает денег?
– Да, не хватает денег. Я купила песцовый жакет, а дубленку уже не могу себе позволить. А какая у нас мебель, стыдно людей позвать. У всех есть видео, а у нас? Если тебе не стыдно ездить на этой машине…
– Меня она устраивает.
– «Москвич» тебя устраивает, только у приличных людей или «вольво», или «мерседес».
– Значит, я неприличный.
Игорь вышел из квартиры и хлопнул дверью.
Через несколько дней ему позвонила какая-то дама и сказала, что он должен отдать ей тысячу шестьсот рублей. Алла купила-таки дубленку. Он отдал ей, но предупредил жену, что делает это в последний раз.
– Тогда найди себе другую. Таких женщин, как я, надо содержать соответственно, – ответила зло Алла и уехала демонстрировать покупки в Букуриани.
То же самое сказала ему по телефону ее мать, добавив, что каждый выбирает женщину по средствам.
Потом начались скандалы, ее неприходы домой. А потом он съехал на дачу. Вот и все. А дальше – Сергей, у которого, видимо, есть средства.
Игорь встал, побрился, быстро сварил кофе. Все равно надо работать.
Тем более что он, видимо, нашел разгадку гибели разведгруппы.
Игорь посмотрел на часы: 6.56. Пора. Он вышел на террасу.
Ему мешали кусты орешника. Осторожно, очень осторожно он надломил ветку. Теперь терраса была видна.
Дверь открылась, и на террасу вышел Бурмин. Он хорошо видел его. Очень хорошо.
Бурмин сел, закурил, вставил в каретку машинки чистый лист бумаги. Задумался.
«Думай, думай», – внутренне усмехнулся он и положил ствол пистолета на рогулинку.
Он вел им, совмещая прорезь с мушкой, и наконец ее беспощадная точка воткнулась в висок Бурмина.
И тогда он нажал на спуск…
«Возьми меня с собой…»
Музыка жила в ней сама по себе. И Лиза шла по дорожке вдоль заборов, пританцовывая в такт мелодии.
Утро-то какое! Счастье, а не утро. И ее ждут. Обрадуются ей писатель Бурмин и генерал Архипов, обрадуются и будут пробовать молоко и хвалить Лизу. Хорошо все-таки, что они завели корову. И деньги, и людям радость.
Вот она, дача, где живет Бурмин. Калитка отворена. Лиза посмотрела на часы – восемь без семи. Только вот машинка не стучит. Видать, думает.
– Игорь Александрович! – крикнула Лиза. – Молочко пришло.
Она перехватила бидон и зашагала к даче. Поднялась по ступенькам…
Сначала она подумала, что Бурмин спит лежа на полу, но потом увидела чернеющую лужу и поняла, что это кровь.
– Ты чего, Лизавета? – крикнул Архипов.
– Там… – Лиза говорила спокойно, только руки у нее тряслись
