— Пани! — всплеснула руками Труде. — Ехать в Друцк искать пана Кмитича — это все равно, что искать иголку в стогу сена! Пожалейте себя и особенно вашего будущего ребенка! Вам нужен покой!
— Покой на том свете мне будет нужен! — огрызнулась Алеся. — Собираемся и едем в Друцк!..
Не проходило дня, чтобы и Маришка не вспоминала о своем «любимом Самуле». Она думала о нем, представляла его притягательные серые глаза, его теплые ладони и жаркие поцелуи… Скучала. Подружки жалели Маришку.
— Бедненькая, — говорили ей они, — три месяца замужней побыла всего лишь! А слышала? Говорят, твой Самуль разбил московитов в Несвиже и под Двинском. Говорят, москали бегут от его меча, как черт от ладана! И скоро в Смоленск придет с хоругвией своею.
— Эх, побыстрее бы, — жалобно вздыхала Маришка.
А за спиной Маришки подружки шептались:
— Дура-дурой наша Маришка! Такого мужа упустила! Ведь сам Обухович звал ее поехать к нему!
— Там ее тятенька все решает! Суровый человек!
— Ну так пусть и живет со своим тятенькой, дуреха!..
Маришка же надеялась, ждала и боялась. Вернется ли к ней ее Самуль? Не променял ли ее на другую? Ибо ходили слухи, что блистательному пану Кмитичу покоряются многие великосветские дамы, готовые отдать ему и сердце, и руку.
Порой Маришка набиралась храбрости и, пожалуй, впервые в жизни начала перечить своему всегда строгому отцу:
— Вот, тятенька, не дали мне уехать с Обуховичем, и что? Сижу при живом муже как вдовушка!
— А куда бы ты поехала, дура? — хмурил брови пан Подберезский-Злотей да стучал кулаком по столу. — Ну, приехала бы ты в Варшаву? А там тоже война, со шведами! Сиди здесь! Здесь безопасней! Цела хоть будешь!
Но Смоленск не очень походил на безопасное место. Стрельцы, царские казаки, как русские, так и нет, пехотинцы с наемными солдатами — все вели себя в городе, как хозяева. Конечно, смоленской шляхте, тем смолянам, у кого водились деньги, бояться было особенно нечего — хотя торговлей и запретом табака они были жутко недовольны, — а вот для простого люда наступили времена беззакония, страха и непредсказуемости. Судья Галимонт все чаще вспоминал свои горячие споры с Обуховичем и Боноллиусом, вспоминал, что они отвечали на его требования сдать город, и находил, что логика в поведении Обуховича все же была. «Ладно, — успокаивал сам себя Галимонт, — прав я оказался хотя бы в одном: город не разрушили, и мы все живы». Тем не менее, ему как человеку закона было горько наблюдать, что новые власти устроены по системе отсутствия какого-либо четкого закона, конституции, коей в Княжестве всегда являлся Статут ВКЛ. Все решали судебники, указы и решения царя либо местного управленца — смоленского воеводы, — который в данном месте был сам себе царем. Галимонт был немало удивлен, узнав, что в Московии напрочь отстутствует свод законов, подобный Статуту, а крестьяне считаются людьми второго сорта.
Теперь в Смоленске действовали акты московской православной церкви, постановления Соборов, канонические «ответы» и «правила» московских иерархов, канонические послания архиереев, «несудимые грамоты» и поучения епископов… Объем и характер юрисдикции церковных судов определялся двояко: по виду рассматриваемых дел и по кругу лиц.
Уголовную юрисдикцию церковного суда можно было условно подразделить на две группы: преступления против веры и преступления против нравственности — убийство, блуд, прелюбодеяние, кровосмешение, противоестественные пороки, недозволенные браки, неповиновение родителям, оскорбление словом и действием, различные виды драки, «татьба» (кража), а также личные обиды. При этом почти все преступления рассматривались одновременно и церковным, и светским судом, где правили бал все же священники. Лица духовного звания и так называемые «церковные люди» были подсудны только церкви по всем гражданским и уголовным делам.
Но на практике дело решалось обычно тем, кто сколько заплатит суду, точнее, священнику. У крючкотвора и поборника неукоснительного соблюдения статей суда Галимонта от этого голова шла кругом. Как так можно?! Судиться с обидевшим смолянина стрельцом или любым другим царским ратником было бессмысленно. Суд, если даже таковой и мог по какой-то причине состояться, просто оправдывал бы царского служаку в любом случае. Так, побитого на рынке глухонемого смоленского торговца судьи обвинили в том, будто он сам провоцировал стрельцов тем, что выкрикивал обидные слова в адрес московской веры и царя. И это подтвердили аж восемь человек (все, правда, стрельцы). Суд постановил, чтобы обратившийся в суд сам выплатил штраф. И лишь столкнувшись с очевидным фактом невозможности глухонемого кого-либо словесно оскорблять, отпустили истца восвояси.
Тем временем московитский гарнизон Смоленска пополнился новым подкреплением из-под Брянска, в то время как коренное население города убывало: в марте 1655 года Смоленск покинула группа в тридцать пять шляхтичей со свитой и провожатыми — общим числом до ста человек. Под различными предлогами эти люди умудрились заполучить от московского гарнизона охранные грамоты, на последние деньги приобрести коней и унылым обозом отправились ка запад.
В числе этих тридцати пяти шляхтичей был и вечно неунывающий Оникеевич, чьи постоянно озорные васильковые глаза сейчас смотрели грустно. Как ни надеялся вечно веселый пан, что литвины вернутся с наступлением весны, но от новостей о приближении московитов к Вильне растаяли и его надежды. Ясновельможный пан судья земский смоленский, пан подсудок, писарь земский смоленский, ротмистры Орлик, Дзятковский, Глушинский, Красковский, Реут, Залесский, Лыко, Бакановский, Бржезецкий, Бака, Отрошкевич, Каминский, Мачульский, Корсак, Толпыга, Бенько, Корженевский, Вырвич, братья Цихановичи, Александр Лось и Василий Веложинич… все покидали родной город, все, кто в сентябре 54-го не видел причин уходить с Обуховичем. Злотей-Подберезский, впрочем, опять решил остаться.
Из боязни за свою семью или из-за еще чего, но неудавшийся тесть пана Кмитича и во второй раз не решился последовать за своими товарищами, пусть покидал Смоленск и датчанин Вернер Энгиллярт из Колкович, друг Злотея, что сражался на стене плечом к плечу с Оникеевичем. Уезжали и литвинские родственники Энгиллярта: лютеране Мартин Станиславович и Миколай Обушек… «Вернусь ли?» — спрашивал сам себя Оникеевич, с тоской глядя с подводы на медленно удаляющиеся в весенней дымке стены древнего города. Где-то впереди колонны печально завыла колесная лира, а хриплый голос песняра запричитал про сдачу Обуховичем Смоленска:
