По правде говоря, этот сравнительно спокойный и обеспеченный образ жизни мне был крайне необходим, чтобы я мог продуктивно работать. Я достаточно натерпелся лишений за время моих разъездов по бурятским улусам. Жили мы с Маланычем часто впроголодь, купались в грязи, а бурятские блохи и вши нас тоже не щадили. Поэтому я надеюсь, что Господь Бог простит мне мой грех, что я с удовольствием ел хорошо приготовленный обед и отлично себя чувствовал в моих маленьких, но чистеньких комнатах.
Присматриваясь к повседневной жизни Верхнеудинска, я обратил внимание на то, что в ней произошла какая-то перемена, и велико было мое удивление, когда я убедился, что эта перемена вызвана пребыванием в городе небольшой группы инженеров, участников вышеупомянутой экспедиции. Этот факт пробудил во мне как исследователе большой интерес.
Верхнеудинск тогда насчитывал около 8000 жителей. Кроме того, город обслуживал весьма многочисленное население – русское и бурятское – ближайших к нему деревень и улусов. Издавна там выработался определенный темп жизни. Но этот темп менялся один раз в год – во время известной в прошлом Верхнеудинской ярмарки, когда в город съезжались из разных мест всякого рода торговцы, в особенности торговцы пушниной. Какую важную роль играла Верхнеудинская ярмарка в экономической жизни края, можно судить по тому, что на нее съезжались представители крупнейших московских, лодзинских и варшавских фирм. По окончании ярмарки жизнь в городе входила в свои обычные берега. Но вот произошло необыкновенное событие: прибыла экспедиция инженеров, и город заволновался. Обрадовались торговцы, так как в лице инженеров, получавших очень крупные оклады, они приобретали выгодных покупателей. И, действительно, спрос на предметы комфорта и даже роскоши заметно увеличился, но дело этим не ограничилось. Чувствовалось, что пульс всей жизни в Верхнеудинске стал сильнее биться. Это бросалось в глаза в клубе, в библиотеке, это сказалось в том, как более культурная часть местного общества подтянулась и старалась проводить свое время «интеллигентнее». Особенное оживление наблюдалось среди прекрасной половины верхнеудинского общества. Больше музицировали, чаще устраивали домашние концерты, балы в клубе происходили с необычайным подъемом. И эту столь удивительную перемену в настроениях вызвали всего пятнадцать интеллигентных, хорошо воспитанных и хорошо обеспеченных инженеров. «Народные массы» Верхнеудинска, как водится, безмолвствовали, но верхний этаж был чрезвычайно доволен столь счастливо сложившимися обстоятельствами…
Совершенно неожиданно и я был втянут в «движение», создавшееся вокруг инженеров. Случилось это так.
В один прекрасный вечер в мою комнату вбежала прислуга Брамсонов и сообщила мне, что два каких-то господина хотят меня видеть. Уверенный, что это новоприбывшие политические ссыльные, я выбежал к ним навстречу, но велико было мое удивление, когда я увидел перед собою двух инженеров в блестящих мундирах.
Они тотчас же представились. Я помню, один назвал себя Эбергардом, а другой, кажется, Сергеевым.
– Господин Кроль, – сказал мне Эбергард, – я надеюсь, что вы не будете на нас в претензии за наш неожиданный визит. Мы пришли просто с вами познакомиться. Мы здесь никого почти не знаем, а между тем мы стосковались без интеллигентного общества. О вас мы слыхали много хорошего, и вы, конечно, понимаете, насколько естественно наше желание завязать с вами знакомство.
Что я мог ответить на такую речь? Эбергард сразу произвел на меня очень хорошее впечатление; его одухотворенное лицо, высокий лоб, умные, очень умные глаза подкупали сразу. Его приятель мне тоже понравился. И я им сказал следующее:
– После вашего заявления я могу вам ответить с полной искренностью: «Добро пожаловать!»
И мои гости у меня остались до поздней ночи. Они мне много рассказали о жизни в Петербурге, о том, что делается в России. Расспрашивали они меня о Забайкалье, о Верхнеудинске, о моих странствованиях по бурятам. Беседа наша велась непринужденно, точно мы были уже давно знакомы, и я очень скоро почувствовал, что имею дело с очень интеллигентными и весьма радикально настроенными людьми. Не преминул я их предупредить, что их визиты ко мне не понравятся местной полиции, но мое предупреждение их не смутило.
– Нас этот вопрос нисколько не беспокоит, – сказал Эбергард. – Кроме того, полиция с таким почтением относится к нашей экспедиции, что она не осмелится вмешиваться в нашу частную жизнь.
Через несколько дней после этого памятного вечера ко мне явилось с визитом новое лицо. Это был не больше и не меньше как вновь назначенный в Верхнеудинске «товарищ прокурора» Годлевский.
Он сослался на своего друга Эбергарда и добавил, что «выслушав отзыв Эбергарда обо мне, он не мог отказать себе в удовольствии познакомиться со мною».
Признаюсь, эта слащавая любезность мне не понравилась, но позже, когда я узнал ближе Годлевского, я понял, что фраза, так мне не понравившаяся, была не любезностью, а искренним выражением того, что он думал.
Надо сказать, что жизнь далеко не баловала его. Высокообразованный человек весьма левых взглядов, он не вылезал из конфликтов со своим высшим начальством. Что его побудило вступить в магистратуру, я понять не мог. Может быть, его вдохновляла донкихотская идея почистить авгиевы конюшни русской прокуратуры, но его борьба с рутиной ему ничего, кроме крупных неприятностей, не принесла. Годлевский был поляком, а к полякам правящие круги в то время относились, как к пасынкам. Их вообще неохотно принимали на государственную службу, а если их и назначали на должность, то их посылали или в глухую провинцию, или в Сибирь. Эта антипольская политика объясняла тот бросавшийся в глаза факт, что значительное число сибирских чиновников были поляки. Окружным врачом в Селенгинске был поляк Богушевский, лесничим Голимонт, а объездчиком Мацкевич. В Троицкосавске окружным доктором был Гринцевич. Годлевского тоже не столько назначили, сколько выслали в Верхнеудинск. И казалось весьма странным и удивительным, что царский товарищ прокурора печатал свои статьи в социалистическом журнале «Русское богатство», к которому департамент полиции относился крайне враждебно. Не менее удивительно было и то, что тот же Годлевский выпустил за полною своею подписью книгу «История умственного развития Европы», которая по своему духу была глубоко революционной.
Припоминаю вечера, которые мы – я, Годлевский, Эбергард и Сергеев – проводили вместе. Не было, кажется, ни одной серьезной проблемы научной, политической, моральной, которой мы не обсуждали бы. И характерно, что взгляды и суждения моих гостей очень мало отличались от моих. Была лишь разница в подходе к проблемам. Их мнения носили характер политических рассуждений, мои же убеждения обладали, если можно так выразиться, внутренним динамизмом. Я чувствовал потребность проводить свои взгляды в жизнь. Была также большая разница в настроениях Годлевского и двух инженеров. Эбергард и Сергеев были полны жизни и любили жизнь. Поэтому трудно было предположить, что они станут революционерами, готовыми пожертвовать собою ради святой цели. Напротив, Годлевского гонения, неприятности и неудачи ожесточили, психологически он был вполне подготовлен к тому, чтобы в случае надобности перешагнуть границы дозволенного и продолжать борьбу с правительственным произволом революционными средствами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
