Читаем без скачивания Лопухи и лебеда - Андрей Смирнов

– Который? “Кот в сапогах”?

– Он самый…

Усмехнувшись, Татищев наливает водку:

– За маркиза Карабаса!

Пьер, смеясь, чокается с ним. Но старик становится еще угрюмей.

– Мы все равно чужие люди. Я ничего не могу тебе дать.

– Мне ничего не нужно.

– Зачем я тебе?

Пьер с удивлением смотрит на Татищева, растерянно пожимает плечами:

– Не знаю… Во время войны я пас коров на ферме. Мне было одиннадцать лет. Я хорошо помню… Жара. Коровы на лугу позванивают колокольцами. А я сижу на берегу, строгаю палку и воображаю, как я вас найду в России и мы будем говорить, говорить…

– Ты сказал, что вы живете в Париже…

– Отчима арестовали за участие в маки. И отправили в Равенсбрюк. Он был еще жив, когда в гестапо забрали маму. Я остался один. И ушел в Овернь, там жила сестра отчима.

– Что такое маки?

– По-русски как сказать… Подполье, вроде партизан. Прятали евреев, коммунистов. Помогали семьям арестованных… Диверсии устраивали. Конечно, связь с Лондоном, с генералом де Голлем, сведения передавали.

– Какие сведения?

– Отчим работал на химических заводах, которые исполняли заказы вермахта. Сообщали координаты заводов, англичане их бомбили.

– И как ты жил без матери?

– Голодал. Милостыню просил. Работал на ферме. А потом вернулась мама…

– Что за человек был отчим?

– Дюран? Очень добрый человек, жутко нервный. Он меня никогда не наказывал. Если я нашалил, разбил что-нибудь или ключи потерял, только посмотрит так печально, покачает головой. И ни слова… Мама вышла за него, когда мне было пять лет. Он меня усыновил, дал свою фамилию. Конечно, это облегчило мне жизнь в лицее… Но мама все равно твердила: “Помни, ты – русский дворянин!”

– Кто же ты в результате?

– Здесь, в России, я чувствую себя французом…

– Никакой России давно нет на свете. Это – эсэсэр, прости господи…

Плеснув водки в стакан, Пьер задумчиво цедит ее маленькими глотками. Татищев усмехается:

– Водку ты пьешь как француз…

– Я думал, вы обрадуетесь, когда узнаете, что у вас есть сын…

Старик сидит нахохлившись, уставясь в пространство.

– Я из этой жизни давно выпал. И обратно уже не хочу…

Он достает папиросы, закуривает.

– Здесь можно курить? – обрадовался Пьер, достал сигареты.

Старик словно не слышит.

– Ничего не хочу знать… – говорит он отчужденно, почти враждебно. – У меня было два инсульта. Один еще на зоне, другой – сразу после освобождения. Левую сторону парализовало. Речь отнялась. Ходить пришлось заново учиться. Странным образом все забыл, кроме математики…

Гримаса боли пробегает по его лицу, он вскакивает и делает несколько поспешных шагов.

– Вам нехорошо?

– Ерунда, сейчас пройдет… – Постояв, он усаживается, растирает ногу. – Я жил одной ненавистью. Выжить, выйти и отомстить этим сукам, генералам от параши… Не важно как – только отомстить. Когда корейская война началась, мы мечтали, чтобы Трумэн атомную бомбу сбросил на нас.

А теперь мы сидим на ЛубянкеИ лелеем надежду одну,Чтобы наши спасители янкиРазвязали скорее войну…

Вся Колыма эту песенку знала. Мы были готовы в этом грибе сгореть – лишь бы псарню прихватить с собой…

– Ужасно…

– Да ведь это сколько трудов надо положить, чтобы довести человека до такого…

Он проводит рукой по лицу, морщится. Берется за бутылку, наливает.

– А после второго инсульта понял – мне не суждено, моя песенка спета. Вразумил господь…

– Вы их простили?

Холодная усмешка проступает в морщинах старика, он опускает голову:

– Никогда… Они свое еще получат. А может, и нет, кто его знает… Но меня это больше не касается.

– Вы же еще не старый, вам шестидесяти нет… Я бы увез вас во Францию, мы бы вас подлечили…

– Бог с тобой, кто же меня выпустит? Занавес-то и впрямь железный. Мне дорога одна…

Пьер размышляет:

– Я понимаю, вы… Как это по-русски? Хлебнули лиха. Но… есть у вас сын или нет – вам все равно?

– В моей жизни это ничего изменить не может.

Помедлив, Пьер встает, подхватывает куртку и идет к двери. На лице старика не отражается ничего.

– Уйдешь – с концами…

Пьер застывает на пороге.

– Извини, тут до Парижа далёко…

Пьер мрачнеет и, поколебавшись, возвращается к столу. Старик поднимает стакан:

– Со знакомством, Петр Алексеич!

Пьер расплывается в улыбке. Они чокаются.

– Ваше здоровье, Граф!

Поглядывая друг на друга, они молча едят.

– А пожалуй, ты в нашу породу пошел, – говорит Татищев. – Ты похож на моего отца. Челюсть, разрез глаз – точно папенька. По мне не суди, я – развалина, и потом, я в маму. А те яркие были люди, Татищевы…

– Бабушка, дедушка – что-то теплое, детское… Я же никого из них не видел! От маминой родни хоть фотокарточки остались. А от вас – только мамины рассказы и фото на пляже…

Старик усмехается и, подняв взгляд к потолку, декламирует:

В красивое время,Когда опасалисьГрешить слишком много,И черта боялись,И верили в Бога —Слова были твёрды,Друзья были честны,Все рыцари горды,Все дамы прелестны…

– Но ведь так не бывает… – говорит Пьер.

– Не бывает. И не все рыцари, и не все дамы… Это офицерские стихи. Я их в первый раз услышал в лагере на Вишере. Какой-нибудь бывший юнкер сочинил или кадет. Он так чувствовал… А хотел бы я поглядеть, кто напишет в таком роде про нынешние времена…

– Но были же в России бедные и голодные?

– Я вижу, ты левый… Конечно, были и бедные, и голодные. Как везде. А что, во Франции их нет? Только это была приличная страна, богатая, ни на кого не похожая… не нынешний колхоз нищих за колючей проволокой…

В дверь просовывает голову Анна Федоровна:

– Батюшки, вы здесь курите? Меня ж уволят!

– Проветришь. Иди выпей с нами.

– Да какой там! Эти ярославские никак не уедут, холеры, обедали три часа… Дядь Леш, ты чего?

– Не трогай нас, Нюра. У нас серьезный разговор.

С сокрушенным видом она прикрывает за собой дверь.

– Ты в церковь ходишь?

– Я член французской компартии.

Старик застывает с бутылкой в руке.

– Мой сын – коммунист… Бесподобное чувство юмора у Господа! Абсолютно безжалостное… – Он ухмыляется. – Не беда, ты молодой. Голова на плечах – разберешься…

Пьер задумчиво смотрит на него:

– Какое чудо, что вы живы…

– Как ни странно, математика помогла. На Колыме люди давали дубаря через пару месяцев. Шахта, мороз в пятьдесят градусов и вечный голод превращают тебя в быдло, мозги отмирают… Я уже доходил на общих, но мне удалось устроиться санитаром в больницу. Там умирал один человек… Беленький Марк Исакович, физик-теоретик. И недурной математик, хотя и своеобразный. Мы разговаривали ночами, и беседа с ним была весьма поучительна. Он умер от пеллагры. Благодаря ему одно дело я все-таки довел до ума…

Старик кладет на колени сидор и копается в нем. Он что-то бурчит себе под нос, на лице его тревога. Наконец он достает газетный сверток, взгляд его проясняется. Он разворачивает газету, развязывает шнурок и вынимает из презерватива пачку бумажных листков величиной с игральную карту, перевязанных аптечной резинкой. У него заметно дрожат руки.

– Помру – вот все мое наследство…

– Можно посмотреть?

Поколебавшись, старик снимает резинку и протягивает ему листки:

– Только аккуратно, там определенная последовательность…

Пьер бережно раскладывает разномастные листки – оберточный пергамент, тетрадь в клетку, кусок картона. Все они исписаны до краев то карандашом, то чернилами мелким твердым почерком.

Пьер показывает старику медицинский рецепт, на обороте которого виден тот же почерк.

– Речь идет о теореме Гёделя?

– Верно…

Татищев забирает листки, ловко их складывает и прячет.

– Дело в том, что все существующие доказательства бытия Божия суть не доказательства, а общие рассуждения. Даже у Паскаля. Нужны строго математические доказательства. И я таковое получил…

– То есть вы с помощью математики доказываете, что Бог есть?

– Только мое доказательство основано на математике современной. На анализе объективно существующих парадоксов теории множеств – таких как парадокс Бертрана Рассела об экстраординарных множествах, а также на феномене существования алгоритмически неразрешимых проблем, скажем, в чистой алгебре… И частично, как ты верно заметил, на известной теореме Гёделя о неполноте…

Пьер с озадаченным видом слушает его и вдруг тихо смеется.

– А вы говорите – России давно нет… – Плеснув водки старику, Пьер восторженно говорит: – За вас, папенька!

Татищев пьет и с любопытством наблюдает за ним.

– Представить себе – кто-то на каторге, в холоде и голоде, по ночам вычисляет, есть Бог или нет… Нормальный человек бы рехнулся! Я сразу слышу мамин капризный голос: “Ты – русский дворянин! Ты – Татищев!”