Читаем без скачивания Пурпурная линия - Вольфрам Флейшгауэр

— И вы, надо полагать, хорошо справились с поручением.

— Я сказал только, что мне отвратительна упрямая челядь.

— Довольно, однако. Приберегите для других свои небылицы. Я не верю ни одному вашему слову.

Сандрини поморщился.

— Вы очень недоверчивый человек, мэтр Виньяк. Вероятно, на вашем месте я вел бы себя точно так же. Но поставьте себя на одно мгновение на место госпожи де Бофор. Ее цель почти достигнута. Почта из Рима содержит благоприятные известия. Наварра наконец решился и публично объявил о бракосочетании. Надо ли удивляться тому, что герцогиня решила исключить любую, даже самую незначительную опасность, могущую угрожать исполнению ее планов? Если бы вы не прятались, она осыпала бы вас золотом и отослала из Парижа, и это верно так же, как то, что я сейчас сижу перед вами. Никогда не было у нас на уме причинять зло человеку, которому мы были обязаны успехом нашего предприятия. Тот, кто обитает неизмеримо выше нас, рассудил по-другому. Герцогиня пала жертвой своего чересчур возбужденного состояния. Сегодня ее вскрыли и извлекли из ее чрева мертвого ребенка.

Виньяк медленно осел на пол. Сандрини скорчился на стуле, по-прежнему держась за сердце. Виньяк упорно сопротивлялся впечатлению, которое производил на него этот человек. Он хотел его ненавидеть, переломать ему руки и ноги за то, что он сделал с Валерией, и кулаком заткнуть в его грязные уста его бессовестную ложь. Но спокойный тон и деловая речь заронили сомнение в душе Виньяка. Преследовали ли его в действительности? Противостояли ли ему с враждебными намерениями, или все угрозы только мерещились ему в воображении? Визит Сандрини в первую среду Великого поста. Виньяк бежал от него, даже не попытавшись получить хоть какие-то объяснения. Они издевались над Валерией, но разве не объясним страх герцогини? Может быть, она думала, что из страха он сделает какую-нибудь глупость, и решила разыскать его, чтобы не допустить этого.

Движение было таким же быстрым и ловким, как бросок рептилии. До того, как обжигающий удар клинка пришелся в плечо, Виньяк увидел, что человек бросился на него, как дикий зверь. С громким криком Виньяк уклонился в сторону и, отпрянув, ударился о стол. Послышался тупой удар, потом погас свет. Темная тень мелькнула рядом с головой Виньяка, и он почувствовал удар, обрушившийся на его кожаную куртку. Теперь только до художника дошло, что Сандрини хочет поразить его кинжалом. Следующий удар пришелся в бок, но лезвие застряло в камзоле. Виньяку удалось схватить нападавшего за руку, стиснуть ее изо всех сил и заломить назад. Согнув свободную руку, Виньяк обрушил удар локтем наугад в темную массу, которую видел перед собой. Когда он ударил, раздался громкий хруст. Рука противника в руке Виньяка расслабилась. Внезапно другая рука Сандрини вцепилась в лицо художника. Виньяк раскрыл рот и стиснул зубами палец нападавшего. Струя крови хлынула ему в рот и на лицо. Он сплюнул и ударил головой в темноту перед собой. Что было потом, он не осознавал. Он погрузился в красный туман, из которого вынырнул только тогда, когда этот человек неподвижно застыл у его ног с раскроенным черепом в луже крови.

Все остальное Виньяк сделал, словно повинуясь заранее написанной и хорошо заученной роли. Словно со стороны, видел Виньяк, как он раздевает труп. После этого он снял свою одежду и натянул ее на убитого. Из угла он извлек горшок и вымазал безжизненное тело толстым слоем черной пасты. Он был словно одержим покорившей его сознание сверхъестественной волей. Все, все должно исчезнуть, тихо повторял он себе. Ничто не должно остаться. Вымажи ему лицо. Теперь руки. Но прежде всего размозженную голову.

Он перевернул труп на живот и густо измазал его спину смолой. Потом ему в голову пришла еще одна мысль. Он проворно отошел от трупа и пересек комнату. Найдя грубую веревку, он вернулся к мертвому телу, дважды обернул шнуром шею убитого и затянул удавку. После этого он взгромоздил труп на стол, выпрямил его и перекинул другой конец веревки через балку потолка. Потом Виньяк подтянул покойника на ширину ладони над столом. Когда мертвец повис, раскачиваясь на веревке, Виньяк торопливо намазал оставшейся смолой стены пристройки. Закончив, он обложил соломой стены, а потом воткнул в солому свечи так, чтобы их верхний конец выступал над соломой на длину пальца. Он зажег свечи и начал надевать одежду мертвеца. Только в этот момент до него дошел весь ужас того, что он сделал. Дрожа всем телом, смотрел он на дело рук своих. Мертвец висел на стропилах и медленно раскачивался — вправо, влево, вправо, влево. Под его тяжестью балка жалобно поскрипывала. Потом, не оглядываясь, Виньяк закрыл дверь пристройки и в большой спешке покинул место преступления.

Вскоре он предстал перед Баллерини, который, не веря своим глазам, смотрел на друга. Что рассказал ему художник? Один только костюм клал конец всем сомнениям в истинности его повествования. Рубашка была пропитана кровью, кисти и руки до локтей были вымазаны смолой. Лицо Виньяка было безжизненным, голос абсолютно спокойным. Он хотел попросить врача о последней услуге. Баллерини должен немедленно вывезти из города его и Валерию. Утром, когда он вернется, пусть пойдет в дом Перро и скажет, что человек, который сгорел в пламени, — это он, Виньяк. Больше ничего. Нет, он не станет ничего объяснять и не считает, что должен являться с повинной. Врач поклялся, что позаботится о нем, перевяжет его раны, но просит отложить бегство до утра. Но художник, который был убежден, что каждая минута промедления может погубить его, не хотел ничего слушать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РУКА МАСТЕРА

ОДИН

За окном уже стемнело, когда я оторвался от рукописи. Начав читать накануне вечером, я просидел над ней до четырех часов утра, а потом, не в силах преодолеть усталость, лег в постель, проспал до одиннадцати часов, заказал завтрак в номер, а затем снова сел за стол и не отрывался от рукописи весь остаток дня. Когда я наконец встал из-за стола и посмотрел на часы, было уже почти восемь. Взяв соленый хлебец, я достал из холодильника бутылку пива и лег на кровать.

Практически я не спал ночь и чувствовал себя одновременно возбужденным и разбитым. Кошинский оказался прав. Документы были совершенно неубедительными. Я протянул руку к телефону и набрал было номер Кошинского, но передумал и до того, как в трубке раздались первые гудки, снова лег. Потом я взял со стола прочитанные листы с моими пометками и перечитал интересовавшие меня вопросы. Была герцогиня отравлена или нет? Существовал ли в действительности Бончани? Что можно сказать о картине, выставленной в Лувре? Была ли она написана позднее? Где и зачем?

Я ополоснул лицо и спустился в столовую. Ужин давно закончился, но официант сказал, что в баре мне подадут какую-нибудь легкую закуску. Кошинского нигде не было видно. Видимо, он уже лег спать. Я заказал сандвич, но съесть смог только половину. После этого я вышел прогуляться по парку. Глаза мои болели, а усталость, свинцовой тяжестью навалившаяся мне на плечи, заставила вернуться в номер. Сменявшие друг друга картины прочитанного преследовали меня до тех пор, пока я не провалился в глубокий, без сновидений, сон, от которого меня пробудил лишь утренний телефонный звонок.

В трубке раздался голос Кошинского:

— Собственно говоря, я рассчитывал встретить вас за завтраком.

— Который теперь час?

— Девять. Вы хорошо выспались?

— Да, благодарю вас.

— Ресторан закрывается через полчаса. Может быть, после того, как вы позавтракаете, мы встретимся в читальне?

Я согласился и быстро принял душ. После завтрака я вернулся в номер и собрал листы рукописи. Потом я отправился на поиски Кошинского и нашел его, как и было условлено, в читальном зале. Мой друг склонился над шахматной доской. Лицо его просияло, когда он увидел, как я подхожу к нему с папкой бумаг. Кошинский прикоснулся пальцем к циферблату своих часов, что можно было легко понять как просьбу подождать окончания партии. На доске оставалось уже весьма мало фигур — тяжелая артиллерия и прячущиеся по углам пешки, что, по моему мнению, говорило о скором эндшпиле. Я отправился в бар отеля, заказал чай и принялся от нечего делать перелистывать какую-то газету.

Насколько я понимал в шахматах, в обороне Кошинского было одно уязвимое место, и действительно, не успели мне принести чай, как он появился в дверях бара, подошел ко мне и объявил, что этот хормейстер из Нюрнберга уже третий раз подряд загоняет его в ловушку. Между прочим, интереснейший человек, который без обиняков заявил, что четыре года жил в Бауцене и за это время сумел стать первым на местном шахматном Олимпе, что ни за что не удалось бы ему, Кошинскому. Однако день был слишком хорош для того, чтобы размышлять о сложных вещах.

Он взял у меня бумаги, положил их на стол портье, и мы покинули отель через вход в сад. Через несколько минут нас окружила прохладная утренняя тишина Шварцвальда. Мои мысли между тем были уже далеко. Через несколько дней мне предстояла поездка в Брюссель и подготовка к курсу лекций. Я глубоко вздохнул и постарался отогнать от себя мысли об этой неприятной неизбежности.