точно, нам у вашего благородия надобно учиться, а не вам у нас. Где нам! – пробормотал старый плут, с удивлением поглядывая на полицмейстера.
– А ведь он за это дело получил Владимира в петлицу.
– Позвольте, – спросил я, перебивая похвальное слово великому полицмейстеру, – что же это значит: на две трубки?
– Это так у нас, домашнее выражение. Скучно, знаете, при наказании, ну, так велишь сечь да и куришь трубку; обыкновенно к концу трубки и наказанию конец – ну а в экстренных случаях велишь иной раз и на две трубки угостить приятеля. Полицейские привычны, знают примерно сколько.
Об этом Фигнере и Сеславине ходили целые легенды в Вятке. Он чудеса делал. Раз, не помню по какому поводу, приезжал ли генерал-адъютант какой или министр, полицмейстеру хотелось показать, что он недаром носил уланский мундир и что кольнет шпорой не хуже другого свою лошадь. Для этого он адресовался с просьбой к одному из Машковцевых, богатых купцов того края, чтоб он ему дал свою серую дорогую верховую лошадь. Машковцев не дал.
– Хорошо, – говорит Фигнер, – вы этакой безделицы не хотите сделать по доброй воле, я и без вашего позволения возьму лошадь.
– Ну, это еще посмотрим! – сказало злато.
– Ну, и увидите, – сказал булат.
Машковцев запер лошадь, приставил двух караульных. На этот раз полицмейстер ошибется.
Но в эту ночь, как нарочно, загорелись пустые сараи, принадлежавшие откупщикам и находившиеся за самым Машковцевым домом. Полицмейстер и полицейские действовали отлично; чтоб спасти дом Машковцева, они даже разобрали стену конюшни и вывели, не опаливши ни гривы, ни хвоста, спорную лошадь. Через два часа полицмейстер, парадируя на белом, жеребце, ехал получать благодарность особы за примерное потушение пожара. После этого никто не сомневался в том, что полицмейстер все может сделать.
Губернатор Рыхлевский ехал из собрания; в то время как его карета двинулась, какой-то кучер с небольшими санками, зазевавшись, попал между постромок двух коренных и двух передних лошадей. Из этого вышла минутная конфузия, не помешавшая Рыхлевскому преспокойно приехать домой. На другой день губернатор спросил полицмейстера, знает ли он, чей кучер въехал ему в постромки и что его следует постращать.
– Этот кучер, ваше превосходительство, не будет более в постромки заезжать, я ему влепил порядочный урок, – отвечал, улыбаясь, полицмейстер.
– Да чей он?
– Советника Кулакова-с, ваше превосходительство.
В это время старик советник, которого я застал и оставил тем же советником губернского правления, взошел к губернатору.
– Вы нас простите, – сказал губернатор ему, – что мы вашего кучера поучили.
Удивленный советник, не понимая ничего, смотрел вопросительно.
– Вчера он заехал мне в постромки. Вы понимаете, если он мне заехал, то…
– Да, ваше превосходительство, я вчера да и хозяйка моя сидели дома, и кучер был дома.
– Что это значит? – спросил губернатор.
– Я, ваше превосходительство, вчера был так занят, голова кругом шла, виноват, совсем забыл о кучере и, признаюсь, не посмел доложить это вашему превосходительству. Я хотел сейчас распорядиться.
– Ну, вы настоящий полицмейстер, нечего сказать! – заметил Рыхлевский.
Рядом с этим хищным чиновником я покажу вам и другую, противуположную породу – чиновника мягкого, сострадательного, ручного.
Между моими знакомыми был один почтенный старец, исправник, отрешенный по сенаторской ревизии от дел. Он занимался составлением просьб и хождением по делам, что именно было ему запрещено. Человек этот, начавший службу с незапамятных времен, воровал, подскабливал, наводил ложные справки в трех губерниях, два раза был под судом и проч. Этот ветеран земской полиции любил рассказывать удивительные анекдоты о самом себе и своих сослуживцах, не скрывая своего презрения к выродившимся чиновникам нового поколения.
– Это так, вертопрахи, – говорил он, – конечно, они берут, без этого жить нельзя, но, то есть, эдак ловкости или знания закона и не спрашивайте. Я расскажу вам, для примера, об одном приятеле. Судьей был лет двадцать, в прошедшем году помре, – вот был голова! и мужики его лихом не поминают, и своим хлеба кусок оставил. Совсем особенную манеру имел. Придет, бывало, мужик с просьбицей, судья сейчас пускает к себе, такой ласковый, веселый.
– Как, дескать, дядюшка, твое имя и батюшку твоего как звали?
Крестьянин кланяется.
– Ермолаем, мол, батюшка, а отца Григорием прозывали.
– Ну, здравствуйте, Ермолай Григорьевич, из каких мест господь несет?
– А мы дубиловские.
– Знаю, знаю. Мельницы-то, кажись, ваши вправо от дороги – от трахта?
– Точно, батюшка, мельницы общинные наши.
– Село зажиточное, землица хорошая, чернозем.
– На бога не жалобимся, ништо, кормилец.
– Да ведь оно и нужно. Небось у тебя, Ермолай Григорьевич, семейка не малая?
– Три сыночка, да девки две, да во двор к старшей принял молодца, пятый годок пошел.
– Чай, уж и внучата завелись?
– Есть, точно, небольшое дело, ваша милость.
– И слава богу! плодитесь и умножайтесь. Ну-тка, Ермолай Григорьевич, дорога дальняя, выпьем-ка рюмочку березовой.
Мужик ломается. Судья наливает ему, приговаривая:
– Полно, полно, брат, сегодня от святых отцов нет запрета на вино и елей.
– Оно точно, что запрету нет, но вино-то и доводит человека до всех бед. – Тут он крестится, кланяется и пьет березовку.
– При такой семейке, Григорьич, небось накладно жить? каждого накормить, одеть – одной клячонкой или коровенкой не оборотишь дела, молока недостанет.
– Помилуй, батюшка, куда толкнешься с одной лошаденкой; есть-таки троечка, была четвертая, саврасая, да пала с глазу о Петровки, – плотник у нас, Дорофей, не приведи бог, ненавидит чужое добро, и глаз у него больно дурен.
– Бывает-с, бывает-с. А у вас ведь выгоны большие, небось барашков держите?
– Ништо, есть и барашки.
– Ох, затолковался я с тобой. Служба, Ермолай Григорьич, царская, пора в суд. Что у тебя дельцо, что ли?
– Точно, ваша милость, – есть.
– Ну, что такое? повздорили что-нибудь? поскорее, дядя, рассказывай, пора ехать.
– Да что, отец родной, беда под старость лет пришла… Вот в самое-то успленье были мы в питейном, ну, и крупно поговорили с суседским крестьянином – такой безобразный человек, наш лес крадет. Только, поговоримши, он размахнулся да меня кулаком в грудь. «Ты, мол, в чужой деревне не дерись», – говорю я ему, да хотел так, то есть, пример сделать, тычка ему дать, да спьяну, что ли, или нечистая сила, – прямо ему в глаз – ну, и попортил, то есть, глаз, а он со старостой церковным сейчас к становому, – хочу, дескать, суд по форме.
Во время рассказа судья – что ваши петербургские актеры! – все становится серьезнее, глаза эдакие сделает страшные и ни слова.
Мужик видит и бледнеет, ставит шляпу у ног и вынимает полотенце, чтоб обтереть пот. Судья все молчит и в книжке листочки перевертывает.
– Так вот я, батюшка, к тебе и пришел, – говорит мужик не своим голосом.
– Чего ж я могу сделать тут? Экая причина! И зачем же это прямо в глаз?
– Точно, батюшка, зачем… враг попутал.
– Жаль, очень жаль! из чего дом должен погибнуть! ну, что семья без тебя останется? все молодежь, а внучата – мелкота, да и старушку-то твою
