каждой стоял какой-нибудь клан, а клановые интриги Щербатов считал пустым и вредным делом. Решение, однако, пришло откуда он не ожидал: священник Савватий, который теперь занимал высокий пост в церковной иерархии, предложил представить Щербатову сироту, воспитанницу церковного приюта. По его словам, девушка обладала благородным происхождением, безупречным воспитанием, совершенным здоровьем и, главное, ответственностью и чувством долга. Важнее всего было приданое, которое за ней сулили. Развернуть заявленную национализацию церковного имущества большевики так и не успели, потому Церковь осталась хранительницей несметных богатств в стремительно нищающей стране. Это позволило ей по существу монополизировать сферу общественного призрения. Приюты для беспризорников, работные дома, начальные школы — более половины этих организаций были церковными. Савватий обещал, что такой брак может скрепить Церковь и государство на новом уровне, и поток средств на благотворительные нужды увеличится. Это могло стать последней надеждой для десятков тысяч русских людей, оказавшихся в бедственном положении.
Щербатов надеялся, что девица — надо бы выяснить наконец ее имя — не окажется чересчур глупа или уродлива, а главное — сентиментальна.
Глава 28
Главнокомандующий Объединенной народной армией Александр Антонов
Апрель 1920 года.
— Тихо! — громким шепотом сказал Антонов.
Приказ был излишним, все и так давно уже молчали, тревожно вслушиваясь в лесные шорохи. Подкарауливали обоз с продовольствием, идущий из Кирсанова в Павловку. Разведка беляков прошла здесь вчера, и ее не тронули: пусть она доложит, что путь свободен и никаких следов повстанцев в округе нет. После ее отхода в пяти верстах от Павловки споро соорудили завал, перекрывающий дорогу. Расчет был на то, что обоз доберется до него в конце светового дня и возвращаться в Кирсанов уже не рискнет, примется расчищать путь и провозится до сумерек. Нападать Народная армия могла только в темноте, когда вражеские пулеметы и ружья станут почти бесполезны. Даже полная луна была бы опасна, для таких нападений выбирали безлунные ночи. У Народной армии боеприпаса практически не осталось, берегли каждый патрон, как последний.
Засаду устроили в полуверсте от завала. Лошадей оставили далеко в лесу, чтоб они не выдали отряд, заржав не вовремя. До дороги дошли на лыжах. Лыжню замели за собой ветками, хотя в темноте ее не видать — береженого Бог бережет.
Ждали уже третий час, без курева, без разговоров, почти без движения. Спасибо хоть не мерзли — день выдался теплый, наступала весна. Но к вечеру все равно приморозило.
— Чу! — прошептал залегший рядом с Антоновым Кузьма, бывалый фронтовик, пришедший на Тамбовщину в составе пятьдесят первого полка. — Дошли. Встали.
— Слышу, не глухой.
Антонов постарался скрыть досаду, что не так уж трудно оказалось, когда шепчешь. Надо же, пришлый солдат учуял обоз раньше, чем он, уроженец этих мест! Теперь и Антонов слышал вдалеке конское ржание, голоса, чуть погодя — стук топоров. Как они и предполагали, командир обоза решил не поворачивать, а расчистить путь.
Антонов рассеянно наблюдал, как рукавицу покрывает тонкий узор изморози от его дыхания. Как же хорошо, что он сам возглавил эту, рядовую в общем-то, операцию! Если начистоту, никакой особой необходимости в этом не было, тот же Кузьма справился бы ничуть не хуже. Об этом давно уже на все лады твердил Кирилл Михалыч. Не дело, мол, для главкома ходить в вылазки. Убьют вас, Александр Степанович, и Народная армия откатится в дикость за считанные недели, если не за дни. Антонов знал, что начштаба прав, но больно уж осточертело прозябать в Кулябино! Беженцы, бесконечные попытки накормить множество народа пятью хлебами и двумя рыбами, командиры отрядов с их набившими оскомину претензиями и ссорами… И Наташа. Нет, Наташа молодчина, изо всех сил старается ему не докучать и держаться бодро. Но Матерь Божья, до чего же тяжко смотреть, как изматывает ее первая беременность — и быть не в силах ничем помочь! Он, конечно, знает, что таков уж его долг… его крест — и беженцы, и командиры, и Наташа. Но как же хорошо изредка вырваться, залечь вот так в снегу с верной винтовкой, чтоб все сделалось ясно и просто!
Подступали сумерки. Антонов по доносящимся звукам пытался угадать, чем сейчас занята их будущая добыча. Кажется, работали споро, в три… нет, в четыре топора. Видимо, сменяют друг друга, чтоб не замедлять работы. Команда «взяли!», шелест ветвей, шум падения — оттаскивают бревна. Тихий, на грани слышимости, шорох… нет, не со стороны дороги. Из леса.
Антонов обернулся и всмотрелся в лес, тающий в сумерках. Мелькнула быстрая тень… неужто померещилось? Нет, вот вторая, за ней еще и еще… Волки! И немаленькая, похоже, стая…
За полтора года, что шло восстание, в лесах полегло без счета непогребенных покойников, и волки расплодились сверх всякой меры. Истребили лосей да кабанов и принялись охотиться на людей, благо к человечине попривыкли. Даже между ближними деревнями ходить без ружья сделалось опасно, а на ночь глядя и ружье могло не спасти одинокого путника. Большому отряду вооруженных людей волки, конечно, не угроза; только вот чтоб отогнать их, надобно стрелять, то есть обнаружить себя противнику. Ладно, может, звери поостерегутся еще нападать на такую толпу, почуют, что ничем добрым для них это не обернется…
Словно в ответ на его мысли волки завыли: протяжно, вразнобой, не в лад. Вой перемежался тявканьем, а иногда пугающе напоминал детский плач. Антонов вслушался: около двадцати… нет, скорее тридцати голов.
— Командир, нас, похоже, самих обкладывают, — прошептал Кузьма.
— Не митусись, — Антонов отвечал ему уже в голос; из-за воя противник все одно не услышит. — Молодняк это. Переярки. Матерого вожака у них, дай Бог, нету. Забоятся на нас переть.
Будто в издевку над его словами волки перестали кружиться тенями на грани видимости, а взяли отряд в плотное кольцо. Люди поспешно поднялись на ноги.
— Не стрелять, едрена копоть! — приказал Антонов.
Волки в ответ с тихим рычанием подступили ближе.
Антонов припомнил, что рассказывал дед. «С переярками, Санька, первое дело — показать, что вожак тут ты. И притворство никакое не поможет. Ты сам должен знать как „Отче наш“, что сильнее тебя тут никого нет, и страшнее никого нет, и ты их голыми руками порвешь, если они не отступят. Да не умом знать это надо — нутром. Поверишь в себя — и их заставишь поверить. Кто волком родился — овцой не бывать».
Антонов выступил вперед. Волки стояли ровным полукольцом — видать, у них и правда нету вожака. Главком обвел стаю медленным, тяжелым взглядом, словно каждому зверю стремился заглянуть в глаза — и
