вера. Брось канителиться. По рукам, задаток получишь, как просил — тысяч пятнадцать, и действуй.
Пауза. Я ждал: лязгнет под ключом висячий замок.
Но замок не лязгнул.
Гапон зевнул и проговорил вяло.
— Зря ты меня сюда завез. Холодно, сиди в шубе, без света, вино в горло нейдет. Это все можно бы и в Питере сговорить — у Кюба или Контана... Кабинетик светленький, тепленький, икрица, померанцевой рюмочку под нее, перед ужином... Уборная-то тут есть?
— Внизу клозет.
— Вот, видишь, и в этом неудобство. Рыпайся тут по лестнице.
— Пойдем, я покажу.
И на этот раз не лязгнул замок. Загукали сквозь стены удаляющиеся по той лестнице шаги. И опять — мертво в даче. Чуть журчит сквозь осколки стекла холодный ветер на галлерее, у площадки.
Шаги уже подо мной, в нижнем этаже. Ближе. Голос Гапона, громкий и тревожный, — совсем тут, у лестницы.
— Эка темень! Тут никого нет, наверное, Мартын?
— Да нет же, говорю.
— Почему по этой лестнице не вел? Тут разве не ближе?
— Ближе, пожалуй, не подумалось. По той прошли, по той и сейчас повел.
— Не буду я по темному дому ходить. Веди по этой.
— Ладно, не все равно. Иди.
— Нет, брат, иди ты вперед. Смотрикось, узкая какая. Знал бы, в жизни не поехал. Ты говорил: квартира конспиративная, а тут, видишь ты, даже не топлено.
Поднимаются...
Я дернул дверь рядом в чулан. Заперто или заколочено. Ступени скрипели под шагом, одна за одной, к повороту: сейчас я буду с Гапоном — лицом к лицу. Только бы он до меня не дотронулся.
Луна совсем поднялась. Светло.
Оттянув рукою пружину, чтоб не так визжала, я открыл дверь в розовую комнату на себя и зажался за ней, придерживая ручку. Мартын прошел первым; он быстро и тяжело дышал. Стук бот за ним следом — внезапно оборвался.
— Дверь почему открыта, Мартын? Держит ее кто... а... Мартын?
Мартын не отозвался. Я попрежнему крепко держал ручку. По обводу двери, царапая отсохшую краску, скользнули нащупывающие пальцы. Я почувствовал липкое прикосновение холодной и влажной кожи и отдернул руку. Дверь ударилась в мягкое, задержалась и хлопнулась визгом. Из-за нее — в упор стал Гапон. В расстегнутой шубе, в серой мерлушковой шапке, с всклоченной бородой. Вместо глаз — бель белков: зрачки закатились.
— Мартын!
На дикий вскрик — Мартын выскочил. Бледный.
— Слушали нас, Мартын. Убей!
Он выбросил обе руки вперед, отогнув голову, целясь скрюченными пальцами.
— Убей! Ой, худо будет!
Я опустил руку в карман. Но Мартын схватил за запястье, левой рукой быстро нащупал браунинг и вынул. Гапон кивнул головой, закрестился и шагнул мимо нас, в комнату.
Дверь глухо хлопнула. В тот же миг сухим разрывом треснула там, в боковушке, дверная створа, сорванный замок перекатом простучал по половицам. Мартын шарахнулся в сторону. Я бросился вслед за Гапоном. Сквозь пролом, сгрудясь, напирали дружинники. Щербатый впереди...
— Братцы!
Гапон прижался к стене и вдруг взвыл тонким, страшным, далеко слышным лаем.
— А-а-а-а-а...
Щербатый, шатнувшись, сбросил тулуп. За дверью, по лестнице вниз, загрохотал, шатая ступени, бег... Дикий, без оглядки.
Мартын?
Угорь опомнился первым. Он ударил широкой черной ладонью по раскрытому рту, далеко разбрызнув пенистую, кровью зарыжевшую слюну.
— Молчи, пес!
Гапон захлебнулся и упал боком, запахивая шубу.
— Родненькие, милые, не надо...
— Вяжи его.
Кто-то поднял с полу длинную тонкую бичеву... от корзины с вином и закусками.... Щербатый, припав на колени, вывернул Гапону руки назад, круто ударив его лицом о пол.
— Продался, стерва... Михайло, браунинг с собой?
— Мартын унес.
— Братцы!
Щербатый налег, вскрик оборвался стуком зубов о пол.
— Не бей, Щербатый.
— Отсунься, Михайло. Барничаешь. Собаке собачья и смерть. Чем его?.. Штопором, что ли?..
Булкин пошарил по столу, сбрасывая на пол тарелки и банки: — Был тут где-то...
— Ребята, пошарь по дому: топор или что...
— Товарищи...
— Сказал! — дико расхохотался, подгибая голову, Манчжурец. — Продал воскресенье, Иуда. Опоганил на вечные времена...
И снова — тяжелый удар головы о пол...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дом ожил. По комнатам, по лестницам — быстрые, крепкие, бегущие, ищущие шаги.
— Веревка. В кухне снял.
Гапон рванулся отчаянным броском. Дружинники торопливо навалились кучей.
— Ты... драться!..
— Родные... сказать дайте...
Николай, калачиком подогнув ноги, сел поодаль на пол, быстрыми, ловкими пальцами свертывая петлю. Он кивнул, оскаля короткие, до корешков стертые зубы.
— Поставь-ка его на ноги, ребята. Пусть побалакает.
Гапона подняли. Я видел только вздрагивающий затылок и тонкую бичеву, закрученную на рукавах шубы.
— За что... братцы, родные мои... Ваш я... Мартына испытывал... слух о нем есть... что — предатель... Нарочно говорил... Я новое воскресенье готовлю... не с крестом, с мечом... Затем и приехал.
Голос тускнел... Сошел на шопот. Он сам себе не верил, Гапон. Он отвернул голову, в мою сторону, влево.
Глаза стали влажными. Закапали быстрые, частые слезы.
— Пожалейте, родные, любимые...
Николай поднялся, распрямляя петлю.
— А ну, Угорь.
— Куда? — вскинул тот голову. — На руке, что ли? В поволок? Крючка-то нет.
— В той комнате вешалка, — кивнул к двери Миней.
— Не сдёржит.
— Сдёржит, чего там.
Гапон плакал, тихо всхлипывая. Угорь, придерживая за плечо, толкнул его в узкую дверь, меж ударом расщипанных планок. Вешалка в два крюка, в человечий рост. Николай закрепил на одном свободный конец.
— Укороти.
— Все одно не подтянешь.
Щербатый накинул петлю, далеко отогнув бобровый воротник.
— Садись, поп.
Он нажал на плечи. Гапон осел под нажимом. Меж валенок Щербатого вяло и мягко поползли от стены из-под вешалки коленка на коленку легшие ноги — в новых ботах, в отогнутых брюках. Я вышел в комнату с розовыми букетами. Рабочие, толкаясь плечами, обступили Щербатого и Николая.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Угорь вышел быстро, почти что следом за мной. Он был темен лицом, но спокоен. Повел глазами по стенам и спросил вполголоса:
— А тот где?
— Кто? Мартын?
Он
