В таком случае она никогда не сможет его простить.
И не помогут даже синие камни Алмены.
Илоис встала с постели. На третий день после того, как синие камни согрелись на ее худой шее, она окрепла настолько, что смогла выйти в сад.
Старый барон возносил искренние благодарения Митре. О кофийском целителе он старался не вспоминать. Конечно, он не мог не связывать улучшения состояния дочери с его коротким и нелепым визитом, но думать об этом, останавливать свое внимание он себе не позволял. Иначе что-то похожее на укоры совести могло омрачить его радость, что было бы совсем некстати.
Все домашние, все слуги пребывали в радостном возбуждении, ходили на цыпочках, стараясь предупредить каждое желание выздоравливающей. Но никаких особых желаний у нее не было. Разве что только одно.
В тот день, когда она смогла выйти в сад, Илоис спросила отца.
— Скажи, куда делся человек, который пел мне и который оставил синие камни?..
Барон замялся. Сказать дочери, что он велел казнить человека, вернувшего ей желание жить, он не осмелился.
— Этот проходимец… он назвался целителем из Кофа… Он обещал тебя вылечить, но от его музыки ты еще больше расстроилась и… и чуть было не…
Она смотрела на отца с таким напряженным вниманием, покачиваясь от слабости, затаив дыхание… что ложь давалась ему с большим трудом.
— …Он сразу же ушел из замка, испугавшись того, что случилось с тобой. Оставил свои камни, чтобы хоть немного смягчить мой гнев…
— Где он сейчас?!
— Откуда же мне знать?.. Шляется где-нибудь… Пытается вытянуть деньги из доверчивых простаков…
Он видел по глазам дочери, что она не верит ему, но ничего более убедительного в голову не приходило.
Илоис отошла, промолчав, но на следующее утро обратилась к нему снова.
— Отец, ты сказал мне неправду. Человек, оставивший мне камни, не мог уйти. Что с ним?
На этот раз ее непонятная настойчивость вывела барона из себя. Расшатанные переживаниями и возрастом нервы старика не выдержали.
— Да, я сказал тебе неправду! — запальчиво и раздраженно воскликнул он. — Барон Цальс покривил душой, впервые в жизни! Не хотелось огорчать любимую доченьку!.. Его нет больше, этого кофийского шарлатана! Я приказал казнить его мучительной казнью за то, что он посмел расстроить тебя!..
— Это неправда, — прошептала Илоис.
— Правда! Правда! Вот это-то как раз и правда!.. — Старик даже притопывал ногой, словно раскапризничавшийся ребенок.
Через мгновение он уже пожалел об этом. Но было поздно — Илоис ушла.
Спустя недолгое время барон узнал от домашних, что дочь его снова слегла и снова перестала отвечать на вопросы и разговаривать.
Шумри знал, что если он не найдет способа выбраться из своей темницы в ближайшее время, Илоис умрет. Правда, она могла умереть и в том случае, если он обретет свободу. Разве не под воздействием его песни она едва не лишила себя жизни?.. Если б ее исхудалая рука оказалась сильнее… И что за злая звезда висит над его головой, что за рок такой, заставляющий приносить несчастья всем, с кем пересекается его путь? Недаром Конан как-то засомневался, не демон ли он. Выбрать для умирающей девушки песню о двух самоубийцах! Вряд ли на это был бы способен кто-нибудь, кроме него. Кроме Кельберга, не ставшего рыцарем, Кельберга, загубившего свою любовь, Кельберга, не сумевшего за время своих долгих странствий обрести хоть каплю мудрости…
Эти отчаянные и безнадежные мысли захлестывали Шумри, перемежаясь с безумными проектами побега из каменного подземелья. О, если бы на его месте был Конан! Уж верно, могучий и бесстрашный варвар не стал бы валяться на гнилой соломе, предаваясь угрызениям совести и бесплодным мечтам. Он бы действовал!
Шумри старался представить себе как можно живее и подробнее, что стал бы делать на его месте киммериец, чтобы обрести свободу. Прежде всего он замолотил бы крепкими кулаками в дверь…
— …Проклятье! Вы что там, спите, грязные отродья Нергала!!! — от мощных ударов обитая медными листами дверь мелко трясется. — Сейчас же отворите! Слышите!!!
— Ну, чего тебе там? — ворчит стражник, отодвинув засов и настороженно вглядываясь во тьму камеры.
— Это что тут, по-твоему, а?!.. — надрывается с возмущением узник.
— Где?.. Что?..
— А ты посмотри! Посмотри вот сюда! — Конан ожесточенно указывает рукой в угол камеры. — Это что, по-твоему, сонная туша, ленивый выкормыш Эрлика?!
Стражник пытается рассмотреть, что именно вызвало столь безудержный гнев пленника, но кроме гниловатой трухи на полу не видит ничего. Он шагает вперед и наклоняется, на миг забыв об осторожности. Этого мига достаточно, чтобы ладонь киммерийца, ребром обрушившаяся на шею, лишила его сознания. Даже не вскрикнув, стражник валится лицом в тот угол, который тщетно пытался рассмотреть.
Конан выхватывает у него из рук копье с медным наконечником и выбегает в коридор, не забыв плотно задвинуть засов на двери темницы, которая мгновенье назад была его собственной, теперь же стала принадлежать другому. Как всегда, после периода неподвижности и вынужденного бездействия ярая молодая сила так и бурлит в нем. Еще двое стражников, на свою беду встретившиеся ему в коридорах подземелья, тоже не успевают понять, что произошло — пронесшийся на полной скорости мимо них киммериец лишает обоих способности двигаться…
Миновав галерею, оставив за собой длинные ряды комнат с застывшими, как разодетые изваяния, слугами, он взлетает по винтовой лестнице и рывком распахивает дверь.
— Вот и я!.. — на радостном выдохе восклицает Конан.
Илоис поворачивается к нему…
Конан… Но отчего же Конан? Это он, Шумри, должен расшвыривать, как соломенные чучела, стражников, взлетать по винтовой лестнице и рывком распахивать дверь. Но для него проделать все это немыслимо. Невозможно…
Яростный и веселый голос спутника и побратима стихал в его ушах. Мускулистые руки, ловко орудующие чужим копьем, переставали мелькать под закрытыми веками. Конан уходил.
И тогда появлялась Алмена.
«Алмена, Алмена, — тихо и настойчиво спрашивал у нее Шумри, — что бы ты стала делать, очутившись на моем месте, в этой безысходной тьме?..» Алмена улыбалась светло и грустно, она проводила ладонью по сырым стенам; казалось, от пальцев ее исходит сияние, и влага на камнях искрится, как луговая роса. «Прости меня, Алмена, — бормотал Шумри, уже не отличая мечту от действительности, — конечно же, ты не можешь оказаться на моем месте. И представить трудно, чтобы ты спела умирающей девушке песню о самых красивых способах смерти. Но — все-таки! — помоги мне, подскажи мне, как быть».
