– Удивительное дело, – протирая глаза платком, сказала Елизавета. – Вот страна. Совсем маленькая Швейцария. Здесь 600 лет войн не было. Неужели нельзя с этого пример взять и жить нормально? Нет. России надо всё время с кем-то воевать, враждовать, за всеми подсматривать, подслушивать… Боже! – Она отпила глоток воды. – Простите, пожалуйста. – Она как-то жалостливо улыбнулась. – Зачем я вас позвала? Я так виновата. Мой каприз.
– О чём вы говорите, – попытался её успокоить Тота и уже от любопытства спросил: – А Самбиева вы нашли?
– Если честно, – продолжила свой рассказ Елизавета, – я его никогда не забывала, но искать не смела и не могла. Я ведь была одинока. Совершенно одинока. Во всех смыслах одна, в этом грязном, грозном и насильственном мире одна. Я всего боялась. Очень боялась. И сейчас всего не расскажешь, многое если не позабылось, то просто пытаешься забыть, чтобы более не мучиться, а жить. И скажу честно, я всю жизнь вижу во сне эти сцены своего детства и в детском доме, и сейчас, порою у меня начинается приступ, как говорят врачи – синдром покалеченной психики и памяти…
Впрочем, в Алма-Ате, в интернате, жизнь была гораздо лучше. И в стране стало лучше. Всё-таки война осталась позади. Началось восстановление, бурное развитие. Стране нужны были специалисты. Специалисты по разным специальностям, особенно по естественным наукам.
В стране господствовал план или госплан, который, видимо, довели и до нашего интерната. И мне кажется, что мне просто повезло – у меня обнаружили способности к биологии и химии. И мне предложили две специальности: медработник или химик. Я выбрала последнее и по направлению поступила на химический факультет Казахского госуниверситета, что было очень престижно, а в моем случае – просто везение, ибо жить я стала в общежитии, а это уже представлялось как свобода!
В этот момент Тота заметил, как лицо и особенно взгляд Елизаветы явно просветлели от приятных воспоминаний:
– Да, – улыбнулась она. – Студенческие годы были, пожалуй, самыми счастливыми в моей жизни. Это, наверное, оттого, что, к примеру, по сравнению со старшей сестрой Викой я очень и очень слабая во всех отношениях. Однако, как компенсация, мне Бог послал иную награду – память. Прочитаю страницу, увижу формулу – и повторять не надо. А химию к тому же я очень полюбила, хотя казалось, что должно было быть наоборот.
Дело в том, что на одном из лабораторных занятий я по неосторожности вылила всего лишь капельку кислоты на платье, а оно было почти единственным, выходным. И вот вызвали меня к доске – все ахнули.
Нет, все, тем более преподаватели, отнеслись к этому эпизоду с пониманием, как будто ничего не случилось, а мне однокурсники даже новое платье подарили. Вот только мне показалось, что если кто-то когда-то открыл такую кислоту, которая моментально изъедает ткань, то почему бы не открыть такую кислоту, которая и кожу изъест. Всё моё испачканное, истерзанное и изнасилованное тело и даже сознание также сожжет, вытравит, вычистить до девственной чистоты… для Самбиева.
Я училась очень хорошо. А почему бы не учиться, если всё для этого есть. После второго курса, как круглая отличница, я стала получать Сталинскую стипендию и меня послали в Москву для участия в научной конференции молодых ученых.
Не буду сама себя хвалить, к тому же всё в прошлом, но мой доклад «Изменение структуры переходных материалов в условиях катализа» имел потрясающий эффект. Никто не верил, что я студентка третьего курса периферийного вуза. Последовало предложение о переводе в столичный институт, а это заветная мечта для любого провинциала в СССР. Однако я наотрез отказалась, потому что в Алма-Ате я обжилась, окрепла. Здесь вновь пустила корни немецкая община, которая не как, скажем, у чеченцев, открыто и с вызовом, что было опасно, а очень по-немецки, скрытно и аккуратно, помогала мне, подсказывала и советовала. Они-то, эти немцы-земляки, были крайне удивлены и даже недовольны тем, что я не еду в Москву, ведь это не только негласная реабилитация, но и некий реванш… Тем не менее тогда я не уехала, ибо мне казалось, что здесь, в Казахстане, именно в Казахстане, отбывает свой срок Самбиев и что он ищет меня, найдет и пришлет весточку… Отнюдь.
А время шло. Моя курсовая, а в последующем и дипломная работы были представлены на всесоюзный конкурс молодых ученых, и я получила премию – путевку на 6‐й Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве, который проходил летом 1957 года.
Этот фестиваль – вроде бы сугубо локальное событие, которое произошло только в Москве. Однако на самом деле в это тело, в эту закрытую систему большевизма проник «вирус» свободы, демократии и либерализма.
Это, конечно же, по сути, было революционное событие, которое назвали «хрущевской оттепелью», которую чуть погодя всеми способами и средствами пытались «остудить». Тем не менее значимость этого события, этого фестиваля 1957 года, невозможно принизить. Ибо даже в моём сознании, сознании во всех отношениях угнетенного и бесправного, всё перевернулось. У меня раскрылись глаза, и я раз и навсегда захотела уйти из этого мира в иной, где люди так широко и открыто улыбаются, свободно общаются, одеты не в военную форму и сапоги, а кеды и джинсы, и тогда так приятно было танцевать чарльстон под очаровательные ритмы рок-н-ролла.
Это то, что осталось в памяти. И это впечатление столь внушительно от того, что до этого, когда мою кандидатуру утвердили и в Алма-Ате, и в Москве, было не одно собеседование в различных инстанциях: от райкома комсомола вплоть до 1‐го отдела ЦК компартии Казахстана.
Особенно мне запомнилось одно собеседование, точнее, наказ. В большом солидном кабинете за внушительным столом сидел такой же внушительный начальник в военном кителе, и если бы я точно не знала, что Самбиев его убил, я подумала бы, что это и есть начальник нашего детского дома, который издевался надо мной… Правда, и этот важный товарищ поначалу даже не предложил мне сесть. Он долго и упорно, прямо передо мной изучал внимательно какое-то личное дело. Понятно, что это было моё личное дело… Мне казалось, что он сейчас
