мигом прикрутили воровиной мужика к оглобле, а кто-то из толпы тут же набросил на его шею драный хомут, украшенный пучками старой соломы.
И толпа с диким ревом, с воплями, со свистом двинулась вслед за клячей и мужиком по широкой станичной улице.
Привязанный к оглобле веревкой мужик, изогнувшись в три погибели, мелко и часто семенил обутыми в лапти ногами рядом с ковыляющей клячей.
Буря, вскочив на бочку, подал команду:
— Смирно! К церемониальному маршу!
Проша, сидя верхом на бочке, яростно лупил пестиком по заслонке и дико завывал под рев и улюлюканье беснующейся толпы.
На обнаженную лохматую голову мужика сыпалась зола, сухой конский помет, щепки, грязные тряпки, мусор. Втянув в плечи голову, сжавшись в комок, мужик семенил следом за клячей, не смея ни крикнуть, ни простонать, ни охнуть, ни взмолиться, упав на колени, о пощаде.
Когда эта странная процессия — она и в самом деле напоминала не то святочное, не то масленичное маскарадное представление,— поравнялась с домом станичного атамана, Муганцев и сидящий на крылечке с ним отец Виссарион скрылись за парадной дверью.
Процессия беснующихся ермаковцев, надрывающихся от воплей, улюлюканья, свиста, двигалась по широкой и пыльной улице.
Озверевшие, вошедшие в раж володетельные станичники дурашливо приплясывали вокруг привязанного к оглобле мужика под дикую музыку Проши Берникова, который остервенело садил пестиком по заслонке.
Вдруг толпа, притихнув, остановилась, ошарашенно вылупив глаза на преградивших дорогу трех вооруженных дубинами одностаничников. Двое из них были Кирька и Оська Карауловы, третий — Архип Кречетов. Вахмистр Дробышев, вырвавшись из толпы навстречу трем вставшим на пути соколинцам, вдруг осекся и замер на месте. Лицо его изумленно вытянулось, а руки невольно опустились по швам, точно он встал перед соколинцами по команде «смирно».
— Стоп, воспода станишники. Ни с места. Слушай мою команду!— крикнул Кирька Караулов, хотя станичники стояли и так. Даже дурачок Прошка, перестав бить в заслонку, сидел верхом на бочке, широко разинув огромный беззубый рот. И вахмистр Дробышев, и многие другие из одностаничников, дико округливших зрачки на Кирьку Караулова, видели теперь в его руках хозяйственно смотанные в пучок новые воровинные вожжи, сразу же поняв, чьи они.
Между тем Кирька, сделав два шага вперед и картинно опершись на свою дубину, подобно тому, как опирался иногда на свою булаву их станичный атаман, спросил:
— Интересно мне знать, воспода ермаковцы, кто из вас затеял сей страмной машкарад?
Толпа молчала. Вахмистр Дробышев, почуяв неладное, блудливо шнырял глазами, соображая, как бы улизнуть с Кирькиных глаз. Но не таков был Кирька Караулов, чтобы разевать в таких случаях рот.
— Молчите?! Язык отнялся?!— крикнул недобрым глуховатым баском Кирька.— Эх вы, кошемное войско! Креста на вас нету, воспода станишники, туды вашу мать!
— Братцы! За што он срамит нас, варнак?!— раздался рыдающий голос фон-барона Пикушкина.
— А вот за што!— крикнул Кирька, высоко взмахнув над головой связкой новых воровинных вожжей.
В толпе опять стало тихо. Станичники, словно не веря своим глазам, переглядывались, пожимали плечами. А сообразительный Буря, пока опомнились остальные, потихоньку отвязал от оглобли заплеванного и обсыпанного с головы до ног разным мусором мужика.
Тогда Кирька начал допрос:
— Кайтесь, чьи эти вожжи?!
Молчание. Робкое покрякивание и сопенье в толпе. Отвязанный от оглобли мужик, отряхиваясь, по-прежнему пришибленно и робко озирался, не понимая еще, собираются ли его казнить или миловать.
— Впоследки спрашиваю — чья воровина?!— вновь крикнул Кирька, взмахнув вожжами.
— Известно, чья!— прогудел, как басовая труба, брат Кирьки Оська Караулов.
— Нам-то все скрозь известно с тобой, братка, да пущай вот они на миру признаются,— сказал Кирька.
— Дожидайся, признается тебе восподин вахмистр!— подал свой голос Архип Кречетов, стоявший позади Кирьки.
— Бона кака кадрель выходит! Стал быть, вожжи-то восподин вахмистра?— с притворным изумлением воскликнул Кирька и, вплотную придвинувшись к вахмистру, спросил, потрясая воровиной:— Признаешь?
— Никак нет,— пробормотал вахмистр, пятясь.
— А ты не трусь. Признайся, восподин вахмистр,— посоветовал ему из толпы фон-барон Пикушкин.
— Никак нет. Не моя воровина,— твердил вахмистр похолодевшими губами.
— Не твоя?! — переспросил Кирька.
— Никак нет.
— Поклянись перед божьим храмом,— сказал Кирька, указывая на церковь.
— Не богохульствуй, варнак!— прикрикнул на Кирьку школьный попечитель.
— Клянись, растуды твою мать!— крикнул Кирька, вцепившись одной рукой в плечо вахмистра.
— Провалиться скрозь тартарары,— не моя воровина, Киря!— залепетал вахмистр.
— Ага. Не твоя, говоришь!?
— Убей бог, не моя, Киря…
— Стал быть, ворована? Тогда где украл?
— Што ты, станишник! Побойся бога — клепать на меня такую напраслину…
— Ага, сразу за бога! А ты не пужался на чалдона клепать.
— Я што. Ить я только мысленно.
— А ты знаешь, где я эти вожжи взял?
— Никак нет. Не могу знать.
— У тебя во дворе с понятыми вынули. Понял? Под сараем висели.
— Не может этого быть… Это другие. Это не те вожжи…— нашелся было вахмистр.
Но стоявшие за спиной Кирьки Архип Кречетов и Оська Караулов наперебой закричали:
— Врет, воспода станишники. Вожжи те самые, што он на ярманке седни за три целковых купил.
— Фактура — те самые. Ить баба-то его нам сразу призналась.
Все было ясно.
Оська Караулов крикнул Кирьке:
— Што ты остолбучился на его, братка? Одевай на его, сукина сына, теперь хомут — да к оглобле!
— Правильно. Перепрягай безвинного мужика,— поддержал Оську Архип Кречетов.
Но тут ермаковцы не выдержали, рявкнули:
— Это куды годно, братцы,— вахмистра хомутать!
— Мы что, чалдоны — изгаляться над нами?!
— Тоже мне казаки — за желторотика восстали!
— Какие они казаки — бишера на бишере, хуже джатаков.
— У их, воспода станишники, от казачества-то ить одне гашники на штанах остались…
— Известное дело — соколинцы!
— Ремок на ремке. Варнак на варнаке.
— Км самим по миру впору.
— Правильно. Вместе с чалдонами по ярманкам промышлять — это им на руку!
Кирька, пока бушевали ермаковские горлопаны, молчал, точно выжидал, когда они выкричатся до хрипоты в глотках. Однако наиболее догадливые из станичников, хорошо знавшие Кирькин характер, начали под шумок незаметно сматываться кто куда: одни — в ворота соседних домов, другие — за огородные плетни, третьи рысцой растекались по боковым переулкам. Толпа таяла на глазах. Даже дурачок Проша Берников, почуяв неладное, предусмотрительно слез с бочки и спрятал заслонку с пестиком за спину.
Но, к великому удивлению станичников, Кирька на этот
