Читаем без скачивания Геи и гейши - Татьяна Мудрая

Женщины горазды вышивать по натянутой ими же основе и по заданной канве: но это самые простые узоры, мало чем отличающиеся от них самих, потому что женщины практичны. Лишь мужчины расцвечивают своим безумием и своей фантазией суровую серую ткань мира: беда в том, что каждый узор пьет соки и краски из других. Необходимо знать, за какую нить потянуть, чтобы распустить всё плетение, — ведь любая мандала рисуется песком и на песке, обречена на то, чтобы едва завершившись, смешаться с прахом. Мир ограничен, число узоров — неисчерпаемо: всем им подобает свое место.

Женщины набрасывают на разобщенный мир сеть тайного, многозначного и многозначимого родства — не только по крови, но и по семени.

У женщин — Женский Дом в центре деревни; у мужчин — Длинная Хижина на отшибе. Само имя для нее — Дом, Ворота, Дверь — мужчины узурпировали у нас, и от этого имени пошли титулы владетелей: Пер-О, Микадо, Великая Порта.

Мужчины объединялись (и обособляли себя от других мужчин) для добычи, для громкой власти и ревниво молились во имя этого своему Триединому Богу — женщины невидимо ткали свою сеть, соединяя их разбитый на осколки мир во имя служения Триединой Богине. Первый ее лик — девственной невесты-матери, второй — плодовитой жены, испытательницы мужей и коварной убийцы, третий — грозной кабаньей самки, поглотительницы мертвого и возрождающей живое, Богине Смерти-в-Жизни. Три цвета женщины — три цвета бузины: белый-красный-черный. Три разновидности тополя: белый — простой тополь, красный — осина, черный — осокорь.

Потомство — не от брака, то есть не от секса. Эту связь вымыслили мужчины нового времени, однако их первобытные предки куда лучше понимали, от чего понесла жена: от северного ветра, летучего семени или от танца при свете полной луны. Дети трех разных природ различались по силе и жизнестойкости. В воле одной только женщины было в те времена — зачать или не зачинать и кого призвать себе в помощь; мужское семя было поводом, а не причиной для награды, как заразная болезнь на самом деле не от микроба и поветрие — не от вируса, но кара Всевышнего за грехи. И разве не обнаруживается последнее теперь со всей очевидностью — нет дня, чтобы мы не побеждали новой, невесть откуда свалившейся на нас хворобы и напасти. А ведь — подумайте! — нет и не может быть ни одной части натуры, самой мелкой, которая целью своей имела несчастье и смерть.

Но тогда, может быть, нет и такой частицы, которая целью своей имела рождение и жизнь? Спартанцы и вообще греки, оправдывая свое «арете», говорили, что через семя старшего мужа юному передаются его храбрость и прочие нравственные доблести; женщина для того не годилась, возможно, и вправду, по своей инакой природе; хотя древние вообще ставили ее весьма невысоко. Одухотворенный сперматозоид ее не брал.

Болезни — от Бога: в назидание и устрашение. Но тогда и дети — от Бога: во имя радости и в знак единения, и не от семени мужа, не от похоти, не от плоти, но от благоволения Бога к жене они рождены. Любой из них, даже тот грядущий братоубийца, про которого прозорливо сказала Ева: «Получила я свое дитя от Господа».

Таков урок первой жены.

Ложна та цепь, что связывает начало жизни с рождением нового существа; ведь именно эти рождения порочно связаны со смертью и порождают смерть из себя самих; одни вытесняют других, потому что в среде людей действуют, как и прежде, жесткие законы звериной популяции, и никто их не отменял… И с малой, преходящей смертью лишь потому неразрывно творимое двумя наслаждение, что возникновение краткой земной жизни в итоге порождает смерть бесповоротную.

Как нет чистой и честной мысли помимо беспримесной радости помышления (ведь истинный философ думает не ради еды, не ради славы и бессмертия, не для угождения властям и забавы детям — а просто так, вне всяких обстоятельств), как стихи — то, что нельзя ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, так не может быть истинной любви там, где с нее стригут купоны в виде уюта, экономии в хозяйстве, защиты, содружества и согласия взглядов — и в виде потомства. Нет любви не только там, где царит ненависть, но и в добром мире, ибо уж скорей родится она из пламенной ярости, чем из теплой дружбы и согласия.

Таков урок второй жены.

Для чего же тогда мужское семя изливается в женщину, для чего соединяются их вода и влага, для чего они умирают в упоении — одной смертью, но и двумя различными, исходящими из двух разных источников? Зачем просыпаются они вживе и разъединяются в тоске?

Так сделано затем, чтобы им владеть и покорять друг друга, держать в обоюдном плену и рабстве, но не покоряться обоим сразу никакой третьей силе, стоящей вовне. Так и раб Божий свободен от князя мира и всех мирских владык.

Почему ни одно животное не получает наслаждения от удовлетворения похоти — только покой и особенную сытость?

Потому что лишь людям суждено стоять в любви как единая крепость о двух башнях, как храм о двух стрельчатых главах.

Ни для кого и ни для чего не творят они любовь, кроме как для самих себя.

Это символ, и это урок. В малом круге проигрываются события круга великого. Ибо только в любви на грани потери и смерти — переходящей, перехлестывающей за эту грань, — может человек подняться на новую ступень; только принеся в жертву себя старого — возродиться новым.

И еще: только тем, кто разучился жить, страшна смерть; только те, кто пытается обыграть смерть в шахматы, теряют жизнь невзирая на выигрыш. Полный сосуд не боится быть разбитым и расплесканным; пустой ссыхается, как баранья шкура в зной.

Но как есть лишь одно земное рождение, так есть лишь одна земная смерть. Из лона женщины — в ее лоно. (Надобно снова родиться нам от Руах…) И есть только одно, что умирает при этом, — ложь о себе самом, и лишь одно, что родится, — истина.

А в высях нет ни смерти, ни жизни, хотя сохранены оба вечных их воплощения…

И это урок третьей жены.

Вот в чем наше учение. Вот три урока, которые человечество потеряло бы напрочь, если бы не мы. Подчиненное мужской ипостаси Бога, вращающее себя в порочной цепи псевдосмертей и псевдорождений, не смеющее ни жить, ни умереть взаправду — о человечество!

Нас с детства обучали нашему высокому предназначению: доводить мужчину до края и останавливать на обрыве любовной пропасти. Мы соединяли в себе все земные царства — служанки Матери Людей и Матери Зверей, Госпожи Цветов и Хозяйки Медного Пика.

Благом и удачей считалось тогда повстречать на улице жрицу Великой Богини, и твердо знал муж, что самим слиянием с нею приносит он себя в жертву.

О да, святая Анахита, и Таис, и Инанна! Кроме его жертвы, мы брали и иную плату за наше утонченное искусство — для храма, а когда он перестал быть нам защитой, — и для нас самих. Но что с того? Разве искусство, наука, религия — всё в мире разве не идет тем же путем? Вынужденное выживать, разве не профанирует себя и не обрастает, как судно ракушками, корой дармового дилетантизма?

Мы не могли избежать общей участи, не могли не обзавестись фальшивыми копиями. Но знающий — различал.

Виршеплет и поэт нередко одеты одной обложкой.

Жрица в непогоду делит кров с гетерой.

Но в обеих соседствующих парах незаметно происходит взаимозамена. И не всегда к худу.

Мужчины воевали: женщины учились у нас, как роднить их в своей ненасытной купели.

Мужчины убивали себе подобных: наши женщины рождали им настоящих детей — из пламени страсти, не из глины расчета.

Мы ниспосылали в каждый земной брак нашу искру, и это она, а вовсе не дети, не давала браку распасться. (Освящение свыше — о, оно было лишь тем, что позволяло страсти плавно и без трений скатиться в дружбу.) Позднее эту жгучую крупинку, эту восточную пряность припечатали как «технику секса» — что за душевная грубость! Но в ней есть и своя правда — возможно, так освящаются крупицей просфоры там, где не находят в себе места для всего божества.

Естественно, нас объявили ведьмами и шлюхами. Такое бывало тоже, но то уже были не мы — или не мы истинные. Правда была в том, что мы прятали себя, прикрывались этими обликами и, не снимая масок, принимали смерть и позор: пусть лучше клеймят нас — лишь бы не Триединую Богиню. Ведь само ее существование мы держали в тайне от людей, хотя не от церкви.

Ибо церковь подсознательно всегда знала о высоком предназначении эроса, и даже теперь ополчается на секс не как на животность (это лишь прокламируется), а как на властного конкурента. Даже низкий секс — метафора высокого эроса, который есть символ пути.

Но ныне мы расквитались: тантрический Восток изловил Запад на приманку, сделанную во вкусе последнего — то есть очень аляповато и пестро. Снова секс, снова техники и ремесленничество — но ведь сама искусственная муха рыбу не убивает, она только помогает удилищу подсечь ее и выдернуть из привычной среды. И тогда он, мнящий себя сугубо водным жителем, обнаруживает, что, как целакант, может жить в обеих средах! Воздух — стихия, которой стоит овладеть, даже если она сжигает вам жабры: это как новое заселение земли…