"Или хуже того, - подумал он, - какой-нибудь маг возьмет всю магическую власть в свои руки... Если ты не можешь найти хорошую любовь, то найдешь плохую".
Ветер поднял его длинные волосы и обдал холодом пальцы, когда он навьючивал арфу на Че. Они могли взять хотя бы одну вещь, подумал он, из древнего города на Западном побережье. Единственную вещь, уцелевшую после разорения. Он запахнул потуже воротник своего пальто из невыделанной кожи бизона и остановился ненадолго под движущимся диском белого солнца и молочно-белым туманом, вглядываясь в море.
Он задумался об Убежище Дейра.
Но не так, как он обычно вспоминал о нем, - не о сумерках в тихих комнатах Альды, не о лабиринтах, окруженных древними стенами. Теперь он вспоминал его таким, каким видел его лишь однажды, когда они вышли к Кво. В его мозгу запечатлелась картина: черная, квадратная и цельная, контрастирующая с белизной снега, плотно лежащего на стенах, непроницаемых, загадочных, замкнутых. Он видел темные, неясные очертания Снежных гор и чувствовал ледяной, колющий ветер. И, представив себе эту картину, он почувствовал в себе сильное желание быть там, такое же неодолимое, как вожделение или голод.
Но он почувствовал, что эти же мысли витают вокруг него, как будто это были мысли кого-то еще.
Подняв глаза, он вновь увидел черную и удивительно пропорциональную тень холма и темный остов замка Форн.
Сквозь кружево голых ветвей он увидал маленькую фигурку, стоявшую с поднятыми руками и развевающейся на ветру мантией. Он чувствовал зов и знал, что этот зов исходит от человека, одиноко стоявшего в сердце последней разгромленной цитадели волшебства. Последний маг, изгнанник, цыган-бродяга, держа меч у бедра и прислонившись к стене, взывал ко всем: ко второразрядникам, к исключенным из школы, к новичкам, шарлатанам и ворожеям. Он призывал всех, кто мог услышать, звал их на встречу в Убежище Дейра.
Вскоре Ингольд широкими шагами спустился с холма. Руди вскарабкался по шесту, прислоненному к колоннаде, чтобы поприветствовать Ингольда, но нечего было приветствовать в пустом, холодном взгляде.
- Пойдем со мной, - кратко приказал Ингольд. - Мы должны сделать еще кое-что.
Колдун почти не разговаривал с Руди в тот день.
Руди привел ослика и последовал за стариком вниз по взорванному берегу к обвалившимся руинам позади сторожки. Раньше на ступенчатой крыше, этаж за этажом, цвели сады, а теперь они обвалились друг на друга. Спутанные деревья, каменная кладка, цветы, земля, разрушенная колонна и разбитая балка слились в одну колоссальную пирамиду развалин. Ингольд по-охотничьи обошел ее, пока не нашел то, что раньше было окном. Оно еще могло дать им доступ к нижнему разрушенному холлу. Затем он проскользнул между полуобвалившимися гранитными блоками, готовыми вот-вот упасть, стремясь проникнуть вниз, внутрь здания.
Руди следовал за ним, хотя Ингольд не отдавал никаких приказаний. Кое-где можно было свободно пройти под потолками, которые двигались и скрипели под тяжестью поврежденных арок. В других местах они вынуждены были взбираться на кучи упавших булыжников. Один раз им пришлось ползком по земле пробираться под огромным камнем-перемычкой, который треснул прямо в середине. Буквально тонны цветного камня чудом держались на нем, нелепо покрытые свисающим занавесом из желтых листьев.
Пока Руди карабкался, тяжело дыша, но стараясь не останавливаться, он опасался, что Ингольд искал собственную смерть, потому что колдун стал вдруг чужим и пугающим, погрузившись в свою ожесточенность и гнев. Ему ничего не стоило обречь на гибель себя и своих попутчиков в городе, который когда-то был его домом.
Но как только они спустились с последней, заваленной валунами лестницы в разбитый подвал, Руди понял, что же искал Ингольд.
Голубоватое сияние магического света медленно заполняло длинный, узкий холл. Они увидели золото книжных переплетов, гладкий блеск кожаных обложек и сверкание изумруда и аметиста на декоративных пряжках. Будто призрак, вернувшийся на землю живых, Ингольд двинулся по рядам столов, дотрагиваясь до книг своими чуткими, покрытыми шрамами руками. Так мужчина может касаться лица женщины, которую когда-то любил.
Было очевидно, что они не смогут взять все. Там были сотни томов собранная воедино мудрость веков. Знание было сердцем Кво, поскольку оно было сердцем магии. Существование города объяснялось необходимостью защитить знание.
Эта необходимость служила оправданием бесчисленных заклинаний, которые окружали это место так плотно, что даже после смерти образ Кво нельзя было вызвать ни на воде, ни в огне, ни на драгоценном камне.
Ингольд молча прикоснулся к замкам и цепочкам, которые приковывали книги к сделанным под наклоном столам, и цепочки с грохотом падали. Он принес два тома Руди, который ждал его в дверном проеме, и вручил их молодому человеку, как будто тот был безымянным слугой.
- Тебе придется вернуться за другими, - отрывисто сказал Ингольд, отворачиваясь.
Они спасли две дюжины книг. Руди не имел понятия, что это были за книги и почему были выбраны именно эти. Но все они, большие и тяжелые, были беспощадно взвалены на бедного Че.
Ингольд порылся и раздобыл материал от занавески, чтобы сделать грубые ранцы для себя и Руди и нести в них все, что не помещалось в тюки. Бросив взгляд на лицо старика, Руди не осмелился жаловаться. Когда они сползли с камня в последний раз, Ингольд обернулся и произнес заклинания о бдительной охране. Ни дождь, ни почва, ни звери не могли проникнуть туда, все должно оставаться на своих местах до тех пор, пока он не придет снова. К тому времени стемнело.
Они расположились на открытой местности. Если Тьма все еще таилась в мертвом городе, то в руинах нашлось бы слишком много укромных местечек для нее.
По мере того как круги заклинаний слетали с кончиков двигающихся пальцев Ингольда и растворялись в воздухе вокруг лагеря, Руди думал, что слишком много призраков прошло этими молчаливыми улицами в поисках покоя.
Ночь была прохладной, с запахом дождя. Но над океаном облака разомкнулись, и появилась полная луна. Ее свет замораживал клубящиеся облака в горные склоны ослепительной белизны. Потрескивание костра из выброшенного океаном дерева смешивалось с медленным вздыманием волн, будто отдавался эхом шепот Калифорнии.
"Дома, - думал Руди, - дома".
Он вынул арфу, которую нашел, и неуверенно пробежал пальцами по темным изящным изгибам. Огонь отражался в серебре струн и касался узоров красной эмали, инкрустированной в темное дерево. Как большинство калифорнийцев, Руди освоил достаточное количество аккордов, чтобы справиться с эпическими поэмами типа: "Зажги огонь во мне". Но этот инструмент, чувствовал он, был предназначен для музыки такой гармонии и красоты, которые выходили за пределы его понимания.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
