Петр прикрыл чернильницу и чуть тронул Сашу за плечо, приговаривая:
— Это я, приятель, можешь продолжать спать. — Затем он убрал книгу в сторону и уложил Сашу на груду одеял, чтобы тот смог еще немного отдохнуть.
Он не спускал настороженных глаз с Черневога все то время, пока вздувал огонь, грел воду для бритья и готовил завтрак, с осторожностью притрагиваясь ко всему в сумраке надвигающегося рассвета. Ему не хотелось рано будить малого, несмотря на то, что он чувствовал жар, а живот сводило холодной судорогой, которую не мог заглушить даже горячий завтрак — во всяком случае, он действовал не больше, чем выпитая ночью водка. И не важно, что он беспокоился об Ивешке, попавшей в какую-то ужасную беду: ведь если они имели дело с Ууламетсом, то в этом случае Ивешка сама по себе была вне опасности, а если опасность и была, то она поджидала только их, как поджидала их все эти годы. Но если это было что-то гораздо большее, то отдых в такое утро был самым мудрым решением: было весьма безрассудно, да и бесполезно, вникать в происходящее с уставшей головой.
Торопиться следует тогда, когда все уже вычислено и обдумано. Но он при этом очень испугался, что может потерять свое преимущество, забыв об уроках зря растраченной юности…
Сейчас он привык в значительной мере полагаться на колдовство, а не на собственные мозги, что само по себе было опасно. Саша сам не раз говорил, что колдуны наиболее восприимчивы к колдовству и волшебству (которые, как оказалось, Бог знает почему, на взгляд Черневога, а позднее и Саши, являют собой две, прямо противоположные вещи). Они, разумеется, были склонны заблуждаться, и поэтому в их компании должен быть кто-то, пользующийся собственным умом.
Природа и волшебство. Саша сравнивал это с катящейся галькой. Но, ей-богу, этот камень не был так прост и легок.
Чай закипел, переливаясь через край, и тут же начали потрескивать и шипеть угли. Петр даже порезал подбородок, бросившись к нему.
— Проклятье!
Он обжег руку и выронил горшок. Саша привстал на одеялах и спросил:
— Петр?
— Это всего лишь проклятый чай закипел и пролился на угли. — Подбородок щипало, а палец дергался от ожога. Он взял прут и вытащил горшок из углей. — Жаль, чай пропал, остались лишь одни колбаски.
Саша встал на ноги и взглянул на кучу парусины, под которой спал Черневог.
Можно было лишь надеяться, что он спит. Петр взглянул в том же направлении, почувствовав внезапные опасения и не забывая про ошпаренный палец.
— Хорошо, если это его лучшая проделка, то и он кое-что потеряет, во всяком случае, останется без чая. — Он лизнул ожог и помахал рукой. — Черт возьми, малый, ведь может быть это просто случайностью?
— Случайности исключены, — сказал Саша.
Петр с интересом взглянул на него.
— Во всяком случае, что касается меня, — добавил тот.
Петр кивнул на Черневога.
— Думаешь, это он? И ты полагаешь, что мы должны вскипятить новую порцию чая?
— Честно говоря, я даже не знаю.
— Тогда получай свои колбаски. А он пусть потерпит. Мы погрузим его вместе с багажом.
— Это не имеет ко мне никакого отношения, — донесся до них через костер голос Черневога из-под парусины. — Я мог бы попросить, чтобы меня не будили, но при таком шуме уснуть видимо не удастся.
— Чай, — коротко бросил Петр.
— Отравите меня, и дело с концом.
— Похоже, что у него болит голова, — весело заметил Петр, и неожиданно поймал себя на мысли, что с удовольствием швырнул бы голову Черневога под копыта лошадей. Затем он выудил из горшка колбаску и сказал: — Твой завтрак, Змей.
— Будь ты проклят.
А Петр заметил, обращаясь к Саше:
— Мне кажется, что он стал искреннее.
Они могли сколько угодно шутить по поводу боли, когда его самое простое желание, облегчавшее ее, стирало ту самую границу, где прекращалось колдовство и вступали в дело волшебные силы. С тех пор, как он узнал это, прошло много лет, и поэтому, стараясь вылечить себя от такой пустячной головной боли, Черневог должен был вернуться в свое прошлое, чтобы там отыскать самое раннее, самое простое из своих желаний, которое он когда либо посылал. Он должен был вернуться в те далекие времена, когда еще не было Совы.
В те времена рядом с ним был какой-то мелкий колдун, возможно это была его бабка, как знать? А может быть и нет. Он жил вместе с ней, и они ненавидели друг друга. С годами он становился все хитрее, а она желала только одного: чтобы он пропал навсегда. Он желал только ее смерти. В конце концов, он сбежал…
Вот как ощущались желания в те давние времена, когда не было ни Совы, ни Драги: нужно было только искренне поверить, что события произойдут в положенное для них время, в соответствии с тем, как они должны произойти. При этом не должно быть никаких дополнительных раздумий, никакого возврата желаний. Должны быть лишь страх, гнев и чертовски непредсказуемые последствия.
Его волшебство могло обрушить молнии и заставить задрожать землю, а для того, чтобы вылечить какую-то самую незначительную боль, он должен уменьшить свои возможности до уровня слабых детских желаний: он должен был просто попытаться поверить в определенность, в то время как волшебство отрицало ее, а этот проклятый невежественный малый делал это без всякого труда.
Они смеялись, показывая, сколь беспомощным он представлялся им, но Саша на самом деле знал, какие карты держал на руках. Поэтому его надеждой по-прежнему оставался Петр, но даже и он порой приводил его в смущение. Можно очень легко посчитать человека за дурака, но это как правило служит лишь простой уверткой. Он мог принять его скорее за вспыльчивого и опрометчивого в поступках человека, и тем не менее, когда все было упаковано, Петр подошел к нему и сказал, что он поедет некоторое время верхом, хотя, добавил Петр с кислой миной, он и не заслуживает этого.
Возможно, это сработало его, Черневога, собственное желание. Это могло быть, по каким-то причинам, желание Саши, и в конце концов это могло быть просто собственным решением Петра, чьи представления могли оказаться гораздо тоньше, чем мог представить себе Черневог: нужно признаться, дураком Петр не был. А это не сулило ничего хорошего при попытках провести либо одного, либо другого.
Тем не менее он сказал, когда уже ехал рядом с сашиной кобылой, а Петр вел в поводу его лошадь:
— Я думаю, что вам обоим не дает покоя мысль, как отделаться от меня.
Саша очень подозрительно взглянул на него.
— Я не могу понять, чего ты хочешь? — продолжал Черневог. — Но я могу согласиться с чем угодно. — И добавил, не без приступа тошноты в желудке: — В моих словах нет никакого подвоха, уверяю тебя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
