улыбается и тянет руки к своему приемному сыну.
Теперь уже я знаю, что Арни — племянник мужа Эммы, которого они с самого раннего детства растили, и он считает Эмму мамой, но зовет исключительно Ма или Эмма, чем страшно пугает всех. На деле же отношения у них настолько трепетные, будто он ей и правда родной. Меня умиляет, когда огромный шкаф за тридцать бросается шнуровать своей «ма» ботинки или отчитывает ее за то, что не настроила автоплатеж и опять недоступна в «Ватсапе».
Устало выдохнув, я беру поводок нашего носорога, чешу его за ухом, как тот больше всего любит, и тяну за собой.
— Давай, шевели копытами, дружок. Завтра мы обязательно вернемся к твоим щенкам!
Шурик как-то тяжко вздыхает, будто бы и правда будет скучать за потомством, но идет за нами на выход, точнее, переваливается. Уже в дверях я машу на прощание деду с Эммой, а та снова роняет слезу над приплодом любимой чемпионки, но улыбается. Счастливо улыбается все же.
Мы выходим на улицу, в темноту, освещенную лишь светом фонарей, и медленно бредем к машине. Шурик прыгает, ловит падающие с деревьев листья, хрюкает и лает на них.
— Ну вот ты и стал отцом, — почти торжественно объявляет Дантес.
— Да уж, счастливый папаша, — усмехаюсь я. — Интересно их кто-нибудь купит? Это же какие-то фантастические твари, а не дети.
— Предлагаю стартап. Будем разводить этих уродцев. Назовем породу «мальтибуль» и будем продавать как элитных собак!
Дантес крепко сжимает мою руку, вышагивая вдоль парковой зоны, и вещает что-то про бизнес с мальтибулями, а я слушаю его вполуха, пинаю желтые листья, и всякий раз это вызывает приступ бесконтрольного лая у Шурика.
— Интересно, а какими бы получились дети Пушкиных и Дантесов? — вроде бы между слов произношу я, но Саша резко останавливается на месте.
— Охренительными. Хочешь проверим?
Чего?
— Ты же не готов к таким заботам, — припоминаю ему.
— Да я и к тебе не был готов. До сих пор осознаю тот факт, что со мной в квартире живет кто-то, кроме собаки, и везде разбрасывает свои вещи. Знаешь, как я вздрагиваю, когда утром тебя в туалете нахожу?
— Фу-у, Дантес!
— Что? У меня тонкая душевная организация для таких шокирующих событий. Так что предлагаю тебе брать меня, пока я тепленький и под впечатлением от собачьей истории любви.
Он заправляет мои волосы за уши, сдавливает щеки и глядит в глаза, будто гипнотизирует.
— Значит так, сейчас приезжаем домой, идем в спальню, и чтобы к июню родила мне наших мальтибулев, забились?
— У нас что, будет секс в постели? Какая экзотика. Я как-то не привыкла, — хохочу я.
— Ну, ты можешь быть чуть менее развратной, и я буду чаще терпеть до кровати.
— Это я и развратная?
— Ну не я же. Это же ты по факту совратила меня. Я был растерявшимся парнем с телескопом, а ты жестокой, изо дня в день качающей свою классную задницу женщиной.
— Да что ты говоришь! Женщиной говоришь? Жестокой?
— Да, заманила меня жаркими обещаниями минетов, еще и готовить стала. А ты же знаешь, сердце мужчины оно напрямую связано с желудком. Я вот и пропал.
— Как же я жестока! — ухмыляюсь моему мужчине довольная-предовольная.
— Ужасна.
— Отвратительна.
Дантес ловит мою руку и притягивает к себе близко-близко. Смотрит в глаза, улыбается, и это его не знающее границ обожание во взгляде я больше никогда и ни с чем не спутаю. Дантес мною, очевидно, одержим, и я люблю это. Я подсела настолько, что ни за что бы не отказалась от такого подарка судьбы.
— Дед на дачу звал завтра, — сообщает мне любимый мудак, задевая своими губами мои губы.
— Значит, поедем, — шепчу я в ответ.
— Тебя он не звал, прости. Мужские посиделки.
Он жмет плечами, а я хохочу.
— Что-то еще хотел сказать? — я намекаю привычно, а Дантес без подсказки все понимает, подыгрывает мне.
— Да. Вот люблю тебя, — говорит он, и я уже касаюсь его губ, предвкушая сладкий поцелуй, когда Дантес вдруг подается назад и хмурит брови. — Слушай, а давай поженимся? Хочешь стать Дантес?
Я удивленно смотрю по сторонам и оцениваю обстановку: ночь, улица, фонарь… аптеки нет, но вместо нее желтые листья под ногами и ледяной ветер.
— А с чего ты вдруг…
— В больнице, когда Эмма представилась Пушкиной, у деда твоего такое лицо было, что я от зависти чуть не подох. Серьезно! Ему будто медаль на шею повесили. Золотую! Он так улыбнулся, что харя, — я несильно бью его кулаком под ребро, — ну, лицо чуть не треснуло. В общем, я сорок лет ждать не собираюсь, так что пошли жениться. Хочу, чтобы ты всем говорила, что ты Александра Сергеевна Дантес.
— Ты псих, — обреченно шепчу я.
— Да, абсолютно. Так что, женимся? А потом мальтибулей! Парочку. Ну, пожа-алуйста.
Он так забавно тянет слова, будто выпрашивает у меня конфету. Вот и как ему это удается? Пару раз хлопнет своими ресницами, и я на все согласна.
— Я подумаю, — отвечаю тихо и скромно, хотя внутри визжу и прыгаю от радости.
А после, вместо того чтобы сесть в машину, мы плетемся до дома пешком. И всю дорогу Дантес интересуется, подумала я уже или нет, а Шурик без конца ловит открытой пастью желтые листья.
И вокруг тишина такая — ночная и звенящая.
— Ну а сейчас ты уже… — снова заводит шарманку Дантес, хотя мы не успели пройти и двадцати метров.
— Господи, ради всего святого, Дантес, ты меня достал! Да выйду я за тебя, заколебал уже! Только давай сменим тему.
Я правда зла, но чертовски счастлива.
— Люблю тебя, Пушкина, — звучит под звездами его рокочущий голос, и, закинув голову выше, я вижу, как одна из них падает прямо в этот самый миг.
Только я не хочу больше ничего загадывать — у меня есть все и даже больше.
Эпилог. Дантес
Эпилог. Дантес
Я никогда не любил оправдываться, объясняться и выяснять отношения. Как-то хватило в детстве: когда живешь с сестрой-ангелом, приходится вечно обо всем «говорить». Не поделили игрушку,
