может я смогу освободиться от страха, что мне суждено его повторить?
– Так вы не подозревали о том, что собиралась сделать наша мать? – Мой разум юриста отказывается в это верить. – Как такое возможно? Вы ведь наверняка видели, что она не в себе? Что она не спит?
Я стараюсь контролировать свою речь, чтобы мои слова не звучали как упрек, но это непросто. Я действительно не могу в это поверить.
– Знаю. С твоей точки зрения это все должно казаться безумием, но я ведь знала вашу маму еще до твоего рождения. Как ни крути, она была моим лучшим другом. Пока рядом был ваш отец, мы с ней не так часто виделись – думаю, ей не дозволялось часто выходить. Слишком она была красива, чтобы жить с таким злобным человеком. Он был старше ее, и красота Патрисии вызывала у него злобу, как вызывала ее впоследствии и появившаяся на свет Фиби. Несмотря на то, что Патрисия больше не хотела детей, он настоял на том, чтобы она родила второго. А едва на свет появилась ты, он исчез. Связал твою мать по рукам и ногам всей этой ответственностью и оставил ее. Кажется, он подался куда-то на юг, в Корнуолл, и стал жить с какой-то женщиной, с которой связался во время одной из командировок. Он погиб несколько лет спустя – несчастный случай на воде. Тогда твоя мать, начав бороться, смогла поправить свои дела – страховка за жизнь твоего отца покрыла стоимость дома.
Я не задаю больше никаких вопросов об отце, хоть и странно воспринимать его как живого человека, а не имя существительное. Отец. Для меня – ни формы, ни содержания. Но все равно больно слышать, как Нина без обиняков говорит, что мать меня не хотела.
– Я не удивлена тому, что была нежеланным ребенком. Фиби говорит, что как раз тогда она и изменилась – после моего рождения. Должно быть, она меня ненавидела.
– О господи, нет! Никогда не смей так думать! – Широко распахнув глаза, Нина подается вперед. – Она любила тебя до безумия. Очень, очень сильно. С того самого момента, как ты родилась. Она любила вас обеих, но ты – ты была ее любимицей. Она буквально превращалась в тигрицу – так хотела тебя защитить. Она не хотела второго ребенка потому, что… В общем, в ее семье у вторых детей случались… проблемы.
– Вы имеете в виду сумасшествие? – Мой желудок делает сальто, а во рту внезапно появляется сальный привкус. – Она говорила мне, что я тоже сойду с ума.
– Сумасшествие – слишком сильное слово.
– Не думаю, что можно как-то иначе назвать то, что она сотворила с Фиби.
– Возможно. – Нина подливает мне чаю. – Но она была такой доброй женщиной! Такой чуткой к людям… думаю, тут лучше всего подойдет слово «сопереживающая». Только Патрисия всегда казалась немного… хрупкой. Хотя это тоже не совсем подходящее слово. Она была эфемерной. Порой Патрисия говорила, что это «дефект сборки». Что у нее дурные гены. Ее собственная мать только подливала масла в огонь – что бы Патрисия ни сделала не так, все это было по той причине, что она родилась второй. Дурная кровь. Прошлое преследовало твою мать. Она так боялась его! Но тебя – тебя она любила. Когда она говорила о тебе, в ее глазах было столько гордости! Какой умницей ты была, как ты научилась читать раньше всех других детишек в садике. Как ты ее смешила. Как ты умела растормошить вечно угрюмую Фиби.
Интересно, куда же испарились все эти родственники, когда мы с Фиби остались сиротами. Братья и сестры моей матери, ее родители. Никто не пожелал забрать нас к себе, хотя социальные службы наверняка им предлагали. Быть может, это потому, что нас было двое? Или потому, что они не желали иметь ничего общего со вторым ребенком – с дурной кровью? «По крайней мере, мне об этом волноваться не нужно», – горько думаю я. Если я окончательно слечу с катушек, Фиби будет более чем готова занять то место, с которого она меня с таким упорством выпихивает, и завладеть моей семьей.
– Так что с ней произошло? – спрашиваю я. – Что изменилось?
– Я точно не знаю. – Нина издает долгий вздох. – Я хочу сказать, все эти россказни про второго ребенка – полная ерунда, и она знала об этом. Можно подумать, гены знают, которым по счету ты появляешься на свет! Это же просто нелепо! Она смеялась над этим и называла свое семейство чокнутым потому, что они в это верили. Кажется, такая беда случалась даже не с каждым вторым ребенком. Целые поколения вырастали без каких-либо проблем. Мне кажется, в любой семье в каждом поколении обязательно найдется кто-то один, кому в этом мире по какой-то причине окажется неуютно, так что никакое это не проклятие рода Бурнетт.
– Отличный эвфемизм.
Я делаю глоток чая. Как хорошо, что у нее толстые керамические чашки, прямо как в китайском ресторане. Боюсь, что-то более деликатное могло бы расколоться в моих руках – так сильно я сжимаю чашку.
– Ее преследовали страхи. В основном – за тебя. Если подумать, все началось как раз после твоего рождения. Начиналось с малого. Она все время переживала о том, где ты находишься. Несмотря на то, что Фиби всегда была более склонна к поиску приключений и озорству, ваша мать впадала в настоящую панику, едва ты пропадала у нее из виду. Словно тебя везде подстерегала опасность. Потом появились странные моменты. Патрисия словно застывала, глядя в пространство, и мне приходилось тормошить ее, чтобы вывести из этого состояния. Она обычно отшучивалась – говорила, что потерялась в собственных мыслях, и только. Я не подвергала это сомнению. Однако в последний год подобные эпизоды участились, и мне стало очевидно, что Патрисию это тревожит.
Нина в очередной раз глубоко затягивается.
– Я поняла, что с ней творится неладное, когда Патрисия едва не спалила дом. В тот день я заглянула к вам, чтобы вернуть книжку. Я вошла в дом – Патрисия всегда оставляла заднюю дверь незапертой, если была дома, – и обнаружила на плите дымящуюся фритюрницу, буквально за секунду до возгорания. Патрисия обнаружилась наверху – она стояла в коридоре, уставившись через окно в сад. Ты с плачем валялась у нее в ногах. К тому моменту, как появилась я, ты кричала уже так громко, что я решила, что ты серьезно ушиблась. Лицо у тебя было багрового цвета, и ты не переставая кричала: «Мамочка! Мамочка!», но Патрисия совершенно
