Читаем без скачивания Страж - Чарлз Маклин

Я встал и устремился в проход, торопясь избавиться от него. Но подобный поворот совершенно не входил в его планы.

– Послушайте, мне показалось, что вы знакомы с этими людьми. То, как вы трое себя вели.

– Никогда в жизни их не видел.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– А разве не они передали вам самый большой сверток? Когда мы с вами столкнулись на вокзале, у вас его определенно не было.

– Что? – я остановился и посмотрел на него сверху вниз. – Вы в этом уверены?

– На все сто! Дружище, у вас, боюсь, не все дома. Вы нипочем бы не управились со всем вашим скарбом, да еще с таким свертком в придачу!

– Вы правы, – спокойно ответил я. – Должно быть, у меня просто вылетело из головы. Еще раз благодарю вас за книгу. Еще увидимся.

– Не берите в голову!

Он расхохотался. Он все еще смеялся, когда я вышел из вагона.

Я прошел по вагонам по ходу поезда и отыскал свободное место. Скрючившись так, чтобы меня нельзя было увидеть сзади – на случай, если моему попутчику вздумается отправиться на поиски, – я начал обдумывать только что услышанное. Новость была ошеломляющая, ее последствия – непредсказуемы. Единственное, что сразу же пришло мне в голову, – и Сомервиль, и Пенелопа, а это наверняка были они, являлись частью всего этого заговора, всей этой истории с самого начала. Они участвовали в ней раньше, чем я осознал, что она началась.

Должно быть, он с первой встречи загипнотизировал меня, а затем стер воспоминания о ней из моей памяти. Этим можно объяснить постоянное ощущение, что я его откуда-то уже знаю, хотя и не могу вспомнить, откуда. Этим же объясняется и то, что я чуть ли не забываю начисто, как он выглядит, стоит расстаться хоть на час.

Но тогда каким образом Сомервиль вторгся в мою жизнь? И другой вопрос: зачем? Ясно одно: это никак не связано с характеристикой, выданной ему Хейвортом: блестящий психиатр, с которым он познакомился на конференции врачей, практикующих гипноз, в Чикаго. Все это как-то подстроено. Все вокруг меня подстроено.

Если именно Сомервиль подсунул мне белую коробку, в которую я уложил тела собак, – а я ведь так и не могу вспомнить, откуда она взялась, – тогда почти наверняка он же и внушил мне мысль убить их. Это кажется невероятным, но, как только я свыкся с мыслью, что не несу никакой ответственности за их смерть, тут же встало на свое место и все остальное. Браслет с медальоном, купленный мной для Анны в аэропорту, фигура человека в синем пиджаке, виды Нюрнберга в Публичной библиотеке... Они хотели, чтобы я думал, что я параноик. Вот почему за мной следили или, вернее, меня вели. Я ничего не выдумал. Им понадобилось убедить меня в том, что я сошел с ума, в том, что я нуждаюсь в помощи – в их помощи, с тем чтобы любой мой поступок, любой мой шаг погружал меня все глубже и глубже в эту трясину.

Когда я в последний раз возвратился из Кентукки, у Сомервиля хватило сообразительности не оказывать на меня давления, не настаивать на встречах с ним и на возобновлении лечения. Он предоставил это занятие другим: Пенелопе, Хейворту, даже Анне. Он подсказал Пенелопе способ весьма деликатно внушить мне, что моя находка похищена из его дома, что она представляет собой недостающую подвеску из его чертовой уотерфордской люстры. Я чуть было не клюнул на эту удочку, чуть было не поверил.

Прошлой ночью они предприняли новую попытку завладеть кристаллом. Им понадобилось, чтобы я убил Анну. Не знаю, как именно им удалось мне это внушить, да и неважно как, потому что, слава Богу, покушение оказалось безуспешным. Но тогда они заставили меня отправиться к Сомервилю.

А он сплел для меня очередную паутину своих измышлений, назвал меня убийцей, пригрозил отправить в тюремную психлечебницу. Он понимал, что мне придется раз и навсегда разоблачить его ложь, но на этот раз потребуется принести ему то, чем он и хочет завладеть, – неопровержимое доказательство.

История повторилась. Сейчас мне стало ясно полное значение того, что должно было произойти. В конце концов создалась в точности такая же ситуация, какая привела к гибели Магмеля. Точно так же, как Магнус, не осознавая, что он делает, отдал талисман старцу в пещере, я сейчас собирался передать его Сомервилю по собственной доброй воле.

Поезд зарычал на выходе из туннеля и помчался в южном направлении уже по городу. Мы ехали в сторону 125-й улицы, последней остановки перед Центральным вокзалом, и по обеим сторонам дороги мелькали трущобы и убогие многоэтажки Гарлема. А что, если меня поджидают на перроне? Решение необходимо принять именно сейчас: уклониться ли от встречи или дать поймать себя в ловушку, уже осознавая, что это ловушка, чтобы посмотреть, что из этого выйдет?

А ведь столько еще остается загадочного. Кто такой Сомервиль? Кто такая Пенелопа? Как они меня нашли? Пересекались ли наши дороги в прежних существованиях? Является ли он перевоплощением старца? А она – Нуалы? Или они всего лишь современные адепты старого волшебства, чародей и его помощница, посланные в наш хрупкий, исполненный спесивого самообмана мир властью Хозяина, пребывающего в затерянной в бездне веков и покрытой туманом юдоли? Все, что известно мне наверняка, заключается в том, что Сомервиль использует меня для того, чтобы завладеть кристаллом – что ему самому по какой-то неизвестной причине не дано совершить, – и что во что бы то ни стало я обязан не допустить, чтобы кристалл попал в его руки.

На карту поставлена судьба всего мира.

Повинуясь мгновенному импульсу, я встал, подхватил портфель и пошел по проходу в сторону выхода.

Проводник прошел по вагону, объявляя остановку, и поезд прибыл на 125-ю улицу. Двери с шипением раскрылись. Я вышел на платформу. Ярко светило солнце, и воздух был непривычно свеж. Пару минут я постоял, глубоко вдыхая его. Двери поезда закрылись у меня за спиной. В тот момент, когда поезд тронулся, я обернулся и мельком увидел своего попутчика в сером костюме. Он неподвижно сидел у окна. Он тоже меня увидел и повернулся ко мне, широко раскрыв рот и шевеля подбородком, как будто хотел что-то сказать.

Было полпервого. Встреча с Сомервилем назначена на час. По лестнице я спустился с высокой платформы на улицу и возле грузового лифта нашел телефон-автомат. Я набрал номер Хейворта. На другой стороне улицы, прислоняясь к полосатой красно-белой будке торговца хот-догами, стоял человек, откровенно следивший за мной. Я поглубже забрался в будку и прижал к телу портфель, чтобы наблюдатель не заметил, что он прикреплен цепочкой к моему брючному ремню. Я услышал несколько длинных гудков, а затем повесил трубку.

Я подождал пять минут. Наблюдатель ушел. Я вновь набрал номер Хейворта. На этот раз успел раздаться только один гудок. Трубку подняла Анна.

– Не называй моего имени. Ты одна? Или кто-нибудь еще в комнате?

– Никого, но...

Я почувствовал, что при звуке моего голоса у нее перехватило дыхание.

– Не называй моего имени.

– Хорошо.

– В том, что произошло сегодня ночью, есть определенный смысл. Я не могу сообщить тебе этого по телефону.

– А где ты?

– В городе.

– Ты идешь к Сомервилю?

– Нет. Мне надо встретиться с тобой. Ты согласна?

– Я...

– Анна, прошу тебя. Я не сделаю тебе ничего плохого. Мы можем встретиться в любом месте по твоему выбору – на улице, где полно народу, где хочешь. Но мне нужно объясниться с тобой. Это все, о чем я прошу. Пожалуйста.

– А тебе не кажется, что лучше было явиться на встречу? – ее тон несколько смягчился. – Ты нездоров, дорогой. Поговорить мы могли бы и позже.

– Когда ты услышишь то, что я собираюсь тебе сказать, ты переменишь свое отношение к доктору Сомервилю. Это он убил наших собак, Анна. Он, а не я. Я был всего лишь орудием в его руках.

На другом конце провода ничего не ответили.

– Анна!

– Да, я слушаю. Я просто... Я просто не знаю, что сказать.

– Скажи, что ты согласна. Пожалуйста. Скажи, что ты согласна.

В разговоре возникла еще одна долгая пауза. Затем Анна быстро произнесла:

– Хорошо. Я встречусь с тобой. Давай встретимся в церкви Риверсайд.

– Когда ты там будешь?

– Через полчаса.

– Я буду ждать тебя. Но не говори никому, куда ты идешь. Никому. Ты поняла?

– Хорошо, договорились.

– Я люблю тебя.

– Всего хорошего, Мартин.

16

В парке Риверсайд было холодно. Северный ветер приносил сырость с Гудзона и ворошил палую листву на пустынных аллеях. Я оглянулся на реку: тонкая сине-стальная полоса воды блестела из-за деревьев. В парке никого не было – лишь несколько детей играли в мяч у исчерканной надписями гробницы генерала Гранта.