* * * Я подсмотрел секреты Почти что всей планеты, Мужчин и женщин наблюдал И не один скандал видал. Был Рим во славу божью Кругом опутан ложью, И вышел спор двух королей, Какого мир не видел злей. Исход его был странен: Церковник и мирянин Пошли друг друга бить со зла, И гибли души и тела. Церковников миряне Разбили в лютой брани. Те тотчас, отложив булат, Надели столы вместо лат. Но церкви разрушали, Кого хотели — гнали, Не тех, кого бы гнать пора. В углу церковного двора Из кельи в прошлый вторник Взывал один затворник: «Он молод, наш святой отец, Спаси, о боже, христиан, спаси твоих овец!» * * * Что же радость — надоела всем? Стали жить уныло, точно в келье. Молодых я не пойму совсем: Где их пляски, шутки, их веселье? И кого бранить? Кто виноват? Почему угрюмы И юнцы и толстосумы? Не пристала грусть-унылость тем, кто молод и богат. Но судьба не знает, что кому к лицу. Я вот весел, хоть и нищ мой дом. А богатому скупцу Все не так среди его хором. Эх, судьба-судьбина, маху ты дала, Мне, веселому, богатства пожалела. Это разве дело? Бедняку тоска да скука больше бы к лицу была. Но уж я таков: найдет тоска— Вспоминаю о достойной даме. Вспомню лето, зелень, тень леска — Мысли станут радостными сами. В зимний день и я грущу всегда, Но пример мне луг соседний: Луг стыдится грустных бредней, Чуть леса зазеленели, он краснеет от стыда. Ах, когда б ты знала, госпожа: Вспомню, как достойна ты, чиста — Сердце так и вскинется, дрожа. Вез любви оно не может, без любви в нем пустота. А «мила», «милей» —не все ль равно? Что милей того, что я скажу? В целом мире уж давно Я одну мою люблю, обожаю госпожу. * * * Я не видал, чтоб кто-нибудь Из вежливости весел был, как я. Среди людей, пусть горе гложет грудь, Смотрите, как я радостен, друзья, Как — тоже для людей — себе же лгу я часто. Тебе везет,— скажу себе,— и баста! Она целебна, ложь моя. Я помню радость, песни, смех — Все, что из сердца выбросить пора. Кто не видал былых утех, Тому ль понять, как боль по ним остра! Нет, радость изменила нам! Душа стремится к прошлым временам, Теперь печаль — ее сестра. Кто, вслед мне глядя, не сказал: Удачлив — вот и радостен всегда! Я сроду радости не знал И не узнаю — разве лишь тогда, Когда хорошим станет немец вновь И та ответит на мою любовь, Кем сожжены мои года. Служу я людям от души И так служить всю жизнь привык. А что в награду мне? Гроши! Все думают: не разглядит старик. Не разглядит! Да разве я слепой? Что я выпрашивал слезами да мольбой, Дурак у них добудет вмиг. Так что же с ними делать мне? Сегодняшний обычай мне претит, А как начну по старине, Удачи нет, лишь натерплюсь обид. Одним держусь: то, чем людей берут Успеха ради и наглец и плут, Ее вовек не соблазнит. * * * О князь Апулии, хранящий Вечный град, Я нищ, хотя Искусством так богат. Мне только б свой очаг — я не прошу палат! Я воспевал бы птиц, поля, цветы, потоки, Я пел бы, как умел в былые дин певать, И славили б меня красавицы опять, И вновь бы с розами я сравнивал их щеки. Теперь, незваный гость, стыжусь за свой приход,— Хозяин лучше песнь о солнышке поет. Князь, помогите мне в невзгодах, И бог спасет вас от невзгод. * * * Мне Тегернзее хвалил знакомый люд: Мол, гостю там всегда и пища, и приют. Я сделал добрый крюк в две мили, Ведь я же странный человек: Себе не верил я вовек, А верил в то, что мне другие говорили. Я не глумлюсь – господь, помилуй души наши! Поставили мне воду, И, мокрый, дал я ходу: Как под дождем бежал, покинув стол монаший. * * * Увы, промчались годы, сгорели все дотла! Иль жизнь мне только снилась? Иль впрямь она была? Или казалось явью мне то, что было сном? Так значит, долго спал я и сам не знал о том. Мне стало незнакомым все то, что в долгом сне, Как собственные руки, знакомо было мне. Народ, страна, где жил я, где рос я бестревожно, Теперь чужие сердцу, как чуждо все, что ложно. Дома на месте пашен, и выкорчеван бор, А с кем играл я в детстве, тот ныне ста]) и хвор. И только то, что речка еще, как встарь, течет, Быть может, уменьшает моих печалей счет. Теперь и не кивнет мне, кто прежде был мой друг. Лишь ненависть и злоба господствуют вокруг. И стоит мне подумать, зачем ушли они, Как след весла на влаге, исчезнувшие дни, Вздыхаю вновь: увы! О молодые люди, увы, прошла пора, Когда, любивший радость, растил вас дух Двора. И вас теснят заботы, вам изменил покой. Как радость обернулась нерадостью такой? Где песни, смех и танцы? Задохлись от забот. Где в мире христианский так низко пал народ? Не красят женщин ваших уборы головные. В крестьянском платье ходят и господа иные. А тут еще и буллу прислали нам из Рима, И, горе нам оставив, проходит счастье мимо. Все это мучит, гложет — иль так я сладко жил, Что смехом только слезы под старость заслужил? В лесу от наших жалоб печалится и птица, Так если я печален, увы, чему дивиться! Но почему, безумец, браню я все кругом: Кто счастлив в этом мире, тот кается в другом! И вновь и вновь: увы! Увы, под маской доброй тая повадку волчью, Мир угощает медом, который смешан с желчью. Снаружи мир прекрасен: он зелен, розов, бел, Но смерть и мрак увидел, кто в глубь его глядел. Соблазны всех прельщают, надежда тешит всех: Мол, покаяньем легким искупишь тяжкий грех. О рыцари, вставайте, настал деяний час! Щиты, стальные шлемы и латы есть у вас. Готов за веру биться ваш посвященный меч. Дай сил и мне, о боже, для новых славных сеч. Богатую добычу я, нищий, там возьму. Мне золото не нужно и земли ни к чему, Но, может быть, я буду, певец, наставник, воин, Небесного блаженства навеки удостоен. В град божий через море, через валы и рвы! Я снова пел бы радость и не вздыхал: увы! Нет, никогда: увы!
