в понедельник, индекс Доу-Джонса упал на тридцать восемь пунктов, что стало одним из самых значительных падений за всю историю торгов. Объем продаж составил более двенадцати миллионов акций. Многие инвесторы понесли серьезные убытки».
Гэй нахмурилась. Она была танцовщицей с Бродвея, но вовсе не была дурой, за что ее ценил и прошлый Лучано, и я. Образованная девушка, но в духе этого времени, однако мы нашли о чем поговорить.
И она, кажется, понимала, что наступают перемены. Пусть до нее и не дошло до конца, что именно творится.
— Что происходит? — спросила она.
— Биржа рушится, — ответил я спокойно.
Вытащил сигару и гильотиной отрубил кончики. А потом взялся за спички и принялся прикуривать.
«Вице-президент Нью-Йоркской фондовой биржи Ричард Уитни заверил общественность, что технические возможности биржи достаточны для обработки любого объема торгов».
Я усмехнулся. Да, успокаивают. В четверг и пятницу банкиры вложили свои деньги, и им даже удалось стабилизировать ситуацию. Но все равно все летит к краху. Ничего они не сделают.
«Президент Гувер выступил вчера с заявлением, в котором подчеркнул, что основы американской экономики остаются крепкими. По его словам, текущие колебания на фондовом рынке носят временный характер и не отражают реального состояния промышленности и торговли».
Мне наконец удалось прикурить, я прополоскал рот дымом и выдохнул его. В воздухе повисло облако, пахнущее достаточно приятно. Уж если что и хорошо в это время — так это курево. Сигареты, сигары. Все настоящее, пахнет так, как положено.
— Чарли, — Гэй явно была напряжена. — Ты в курсе, что будет дальше? Ты ведь во всем этом разбираешься.
Не думаю, что ее особо волновала судьба экономики страны. Она больше боялась, что ее жизнь поменяется. Но нет, этого не произойдет.
— Примерно, — ответил я.
— Так что? Будет плохо?
— Очень плохо, — я не стал врать. — Сегодня будет самый сильный обвал. Люди потеряют все. Будут выбрасываться из окна, кто-то застрелится. Но потом будет еще хуже. Очереди в банки, людям будет нечего есть. Это продлится годы.
Я говорил спокойно, снова набрал в рот дыма. Заметил, что Гэй побледнела.
— Не бойся, — я усмехнулся. — Тебя это не коснется, куколка.
— Но… Ты ведь тоже на бирже играл? Ты ведь вчера это обсуждал со своим другом, этим Коротышкой.
— Играл, — согласился я. — Но я не покупал, я продавал.
— Как это? — не поняла она.
— Ну так, — я принялся разъяснять. — Мы взяли акции в долг. Продали их. Теперь закупим и вернем обратно брокеру. А разницу положим в карман.
— Как-то странно… — проговорила она. — Ты как будто продавал то, чего у тебя не было.
— Так и работают короткие продажи.
Я подошел к кровати и Гэй прижалась ко мне. Я погладил ее по плечу.
— Не волнуйся, куколка, — проговорил я. — Мы будем жить только лучше.
Радио продолжало вещать.
«В других новостях. Полиция Чикаго продолжает расследование убийства семерых человек, произошедшего четырнадцатого февраля в гараже на Норт-Кларк-стрит. Это преступление, получившее название резня в День святого Валентина, предположительно связано с конфликтом между бандами Аль Капоне и Багса Морана. Власти обещают привлечь виновных к ответственности, однако пока что никто не арестован».
Да, расследование уже больше полугода идет. И насколько я помню, никто так перед судом и не ответит. Парни Капоне сделали все чисто, даже позавидовать можно.
Чисто в том плане, что никто не попался. Так-то… Трупы там были в таком себе виде. Практически фарш.
— Капоне… — проговорила тихо Гэй. — Ты же с ним знаком?
— Знаком, — подтвердил я. — У нас были общие дела. Но он в Чикаго, а я здесь. У нас разные территории.
Я продолжил курить сигару, а радио все вещало.
«Бюро сухого закона сообщает об изъятии крупной партии контрабандного алкоголя в районе Бруклина. Агенты конфисковали более пятисот ящиков виски и джина общей стоимостью около пятидесяти тысяч долларов. Трое подозреваемых были арестованы и предстанут перед судом».
Я фыркнул. Это не наши парни — я бы знал. Значит людям Маранцано не повезло. Но убыток невелик, пятьдесят тысяч — это капля в море. За один день через город проходит алкоголя на сотни тысяч, если не на миллионы. В наших карманах оседает не так много, но за все это время нам на троих с моими друзьями удалось накопить семь миллионов. И эти деньги сделают нас королями.
В этот момент зазвонил телефон. Резкий звонок разорвал тишину номера. Я встал, подошел к аппарату на прикроватной тумбочке и снял трубку.
— Лучано у аппарата, — представился я.
— Лаки, это Мейер, — голос Лански звучал напряженно, но в нем слышалось возбуждение. — Ты…
— Я в курсе, — ответил я. — Все началось. Ты сейчас в офисе?
— В офисе, — подтвердил он. — Такого хаоса я никогда не видел. Люди сходят с ума, продают все подряд. Цены летят вниз как камень.
— Хорошо, — кивнул я, хотя он меня и не видел. — Не торопись. Пусть упадет еще ниже.
— Но Чарли… Тут творится ад. Прямо сейчас у здания биржи толпа, люди кричат, кто-то уже пытался выброситься из окна. Полиция еле держится. Боюсь, начнется бунт.
Я выдохнул. Да, так и должно быть. История повторялась, черный вторник. День, когда мир старой Америки окончательно рухнул, и закончилось бездумное потребление ревущих двадцатых.
— Мей, делай свою работу, — сказал я. — Жди падения на тридцать пунктов и закрывай. Вообще все закрывай. Так выжмешь максимум.
— Может быть, все-таки приедешь?
Я посмотрел на Гэй, которая так и была прикрыта одной лишь простыней. Нет, мне там определенно делать нечего.
— Нет, Мей, это ты у нас гений по цифрам. Просто закрой, когда все упадет на тридцать пунктов и все.
— Понял, — он выдохнул. Похоже, что ему просто не хотелось оставаться в офисе одному. Я-то все равно не мог ему больше ничем помочь. — Созвонимся позже.
Я положил телефон и обернулся. Гэй смотрела на меня широко открытыми глазами.
— Тридцать пунктов это много? — спросила она. В котировках девушка явно не разбиралась.
— Это больше десяти процентов, — ответил я. — Очень много.
Она только прикрылась простыней сильнее, будто боялась. Я подошел к окну и выглянул наружу. Внизу, на Парк-авеню, машины, пешеходы, весь этот муравейник большого города. Люди
