Она гордится и всегда гордилась своими волосами. Обычно они густые и длинные, теплого соснового цвета. В доме для оступившихся девочек Линда иногда распускала их, хотя монахини заставляли ее заплетать косы.
— Да, это было здорово, — говорит он, растирая ее руки, чтобы улучшить кровообращение. Затем смеется и качает головой. — Господи, об этом будут говорить недели.
Линда оставляет Томаса в начале своей улицы.
— Со мной все в порядке, — уверяет она и высвобождается из его рук.
— Можно завтра позвонить тебе?
Какое-то время она думает. Никто еще не звонил ей домой.
— Нам лучше где-то встретиться, — говорит она.
— Здесь? — спрашивает он. — В полдень?
— Я попробую.
Она бежит по улице, негнущиеся ноги дрожат, и она знает, что выглядит неуклюже. Поворачивая за угол, Линда не выдерживает и оглядывается. Томас стоит на том же месте, где она его оставила. Он поднимает руку и машет ей.
Когда она входит в квартиру, тетя стоит в коридоре. На голове у нее бигуди и сетка для волос: маленькие золотые витки на серебристых палочках за сетчатым ограждением. Обычно она завивает волосы, и на голове просвечивается кожа. У тети залысины, которые она пытается скрывать челкой.
На тете розовый полосатый банный халат и фланелевая пижама с изображениями чайников. Домашние тапочки, когда-то розовые, от носки стали бежевыми. У тети неопрятные брови, на губах — следы темно-малиновой помады.
Они стоят по разные стороны разделяющей их пропасти, и каждая чего-то хочет от другой.
— Где ты была? — вопрошает тетя.
— Я упала, — роняет Линда, проходя мимо нее.
На следующий день Томас подбирает Линду в белый «бьюик-скайларк» с откидным верхом и кожаным салоном цвета тетиной помады. Словно не признавая воскресенья, Линда надела джинсы, хотя, послушная долгу, она уже побывала с братьями и сестрами в церкви. На Томасе — та же куртка, что была вчера, но хорошие брюки, которые можно было бы надеть и в школу.
— Я не взяла платка, — говорит она. — Не знала, что машина с откидным верхом.
— Хочешь вернуться за ним?
— Нет.
Они с минуту сидят в машине, прежде чем он заводит двигатель. Каждому хочется что-то сказать, но некоторое время они оба молчат.
— На тебя орали? — наконец спрашивает Томас.
— На меня косо смотрели, — отвечает она, и он улыбается.
— Хочешь прокатиться?
— Куда?
— Куда угодно. Просто прокатиться.
— Конечно, — смеется она.
В машине между Томасом и Линдой — целый океан пространства. Она рассматривает хромированную панель, разъемы, на которых написано «Фары», «Стеклоочистители», «Прикуриватель», «Вспомогательные приборы». «Интересно, какие именно вспомогательные приборы?» — думает она. Томас включает приемник, и раздается энергичная скороговорка. Это им совершенно не подходит, это звучит так, будто Рики Нельсон[62] забрел в камерный оркестр. Томас тут же выключает радио.
— Иногда, когда я езжу на машине, — говорит он, — я не включаю радио. Мне нужно время, чтобы подумать.
— И мне тоже. Я имею в виду, мне тоже нужно время, чтобы подумать.
Она сидит, спрятав руки в карманы пальто. Если бы она не надела пальто, то села бы себе на руки.
Ей нравится открытый воздух в машине с откинутым верхом, хотя волосы хлещут по глазам и она знает, что, когда машина остановится, волосы будут в беспорядке. Когда любовник тети жил с ней, у них была машина и Линду вместе со всеми двоюродными братьями и сестрами бесцеремонно запихивали на заднее сиденье, предназначенное для троих. В дождливые дни окна машины были плотно закрыты и тетя курила. У Линды начинает болеть голова, даже когда она просто думает об этом.
Пока Томас ведет машину, Линда замечает, что цвет воды и неба стал ярче по сравнению со вчерашним днем; море блестит на солнце до боли в глазах. Это словно сказочное ювелирное изделие с миллионом бриллиантов.
Томас предусмотрительно отъезжает от района, где живет Линда, он не показывает ей свой дом на Аллертон Хилл.
— Ты уезжала? — спрашивает он, когда они сворачивают на Самосет.
— Да.
— У тебя был ребенок?
Линда ошеломлена нахальством парня, но ей все равно весело. Она могла прожить целый год без единого прямого вопроса, научиться жить в окружении насмешливых взглядов, в атмосфере клеветы.
— Нет, — говорит она.
— Меня это не волнует. — Он поправляется: — Ну, волнует, потому что это случилось с тобой, но из-за этого ты не стала бы нравиться мне меньше.
— Почему я тебе нравлюсь? — интересуется она.
— Мне понравилось, как ты зашла в класс. В первый день. Ты пыталась что-то доказать — старалась казаться невозмутимой, — но я видел, что ты не такая. Что ты, возможно, человек, которого могут использовать другие. — Минуту он думает. — Теперь я в этом не так уверен.
— Почему?
— Из-за тебя. Вчера вечером. Когда ты прыгнула в воду.
— Нырнула.
— Нырнула в воду. Ты это сделала для себя, так ведь?
Она молчит. Несмотря на огромное расстояние между ними, она чувствует запах парня — этот запах теплых гренков и чего-то еще. Конечно — выстиранная рубашка!
— Я падшая женщина, — изрекает Линда, и это лишь отчасти шутка.
— Магдалина, — произносит он, поворачиваясь в ее сторону и управляя одной рукой.
— Так назывался наш дом, — говорит она.
— Действительно?
— Такие заведения всегда называются «Магдалина».
— Ты католичка?
— Да. А ты нет?
— Нет.
— Откуда ты знаешь про Магдалину?
— Все знают про Магдалину, — отвечает он.
— Все? А я думала, что главным образом католики.
— Ты регулярно ходишь в церковь?
— Это личный вопрос.
— Прости.
— Да, регулярно.
— И на исповедь?
— Да.
— И в чем ты исповедуешься?
Его вопрос нервирует ее. Никто и никогда так ее не «прощупывал». Даже монахини. Их вопросы были предсказуемыми и заученными. Как катехизис.
— Я просто спрашиваю. — Он как будто извиняется. — В каких грехах может исповедоваться девушка вроде тебя?
— О, всегда что-то есть. В основном, грязные мысли.
— И что значит — грязные?
— Грязные, — отвечает она.
Томас привозит ее в кафе на пляже и ведет в кабинку у входа с такими же красными сиденьями, какие они только что оставили. Линду смущают ее волосы, она пытается расчесать их пальцами, глядя на свое отражение в козырек от солнца. Пока она это делает, Томас смотрит в сторону. Волосы безнадежны, и она бросает это бесполезное занятие.
