я увидела Деда-Мороза-физрука. Сжала зубы, прикусила губу и не сказала. Ярик – совсем малыш. Ему еще можно… нужно верить в волшебство. Если дети не будут, то кто станет?
– А ты что заказала Деду Морозу?
Я улыбнулась. Я давно ничего не заказывала Деду Морозу, потому что не верила в него.
– Не скажу, – сказала я, хитренько улыбнувшись. – Если расскажу – не сбудется.
Ярик охнул и зажал рот руками. Он вдруг сделался таким печальным, что я напряглась. Что я опять сделала не так?
– Что такое?
Ярик все прижимал ладони ко рту. Он хлопал глазами, а потом все же сказал:
– Я маме рассказал, что хочу!
Я снова засмеялась, даже зажмурилась. А когда открыла глаза, Ярик так и смотрел на меня с ужасом.
– Маме можно! – сообщила я, и Ярику полегчало.
Как бы ни хотелось поспать еще хотя бы несколько минут, я отбросила одеяло. Оно закрыло Ярика почти полностью. А затем я услышала, как он забулькал от смеха.
– Мне пора собираться на работу, – сказала я.
Ярик не ответил. Сделал вид, что его тут нет.
– А ты иди помойся, маленькая кочка. У тебя изо рта воняет.
Я нажала на кочку, и Ярик захихикал, но не встал. Тогда я стала его щекотать, отчего Ярик засмеялся и начал брыкался.
Когда я вернулась в комнату после душа, Ярика в ней не было. Я слышала его радостный детский смех из кухни. Сама не заметив этого, я расплылась в улыбке. Ярик не плачет утром тридцать первого декабря. Он смеется. Как и полагается ребенку. Как и полагается всем на свете.
Оказывается, вызвать улыбку так же просто, как и злость.
Предупрежден – вооружен
Снега не было. Не удивительно, но очень грустно. Новогодняя ночь без снега – это же кощунство! Это как оливье без горошка, как елка без звезды, как… Что еще я придумывала?
Снега нет, и я никак не могу на это повлиять. Значит, и расстраиваться не стоит.
Я попыталась вымучить улыбку. Мышцы словно забыли, как это делается. Раньше я никогда не улыбалась просто так. Только если кто-то рассмешил или если сама вспомнила смешную шутку… Короче, я считала, что улыбка без причины, как говорится, признак дурачины.
Только вот причин улыбнуться на самом деле много. Вот почему нужно улыбнуться прямо сейчас: тепло, кроссовки не трут, на них не липнет снег, я не опоздаю на работу (наверное), не нужно делать домашнее задание по математике (уже шесть лет как).
На троллейбус я снова опоздала. Но теперь меня это не расстроило. От судьбы не убежишь… Но направить ее можно.
В этот раз наушники я не надевала, чтобы не пропустить, когда рядом пройдет бабуля-контролер. Я протянула ей двадцать рублей монетами, взмокшими от потной ладони. Деньги я приготовила еще дома и всю дорогу до остановки сжимала их в кулаке.
– Пожалуйста, – сказала бабуля и протянула мне билетик.
Она не улыбалась, но и не хмурилась. Я же улыбалась ей во все тридцать два, словно давней знакомой. Наверное, со стороны я казалась слегка повернутой, но не могла смотреть на билетик и не улыбаться. По давней привычке я сложила три первые цифры его номера и три последние. Три плюс два плюс семь и пять плюс пять плюс два.
Когда зашел контролер, я едва не кинулась к нему. Хотя кинуться не получилось бы – толпа в троллейбусе такого не позволяла. Я пошла к выходу, и вскоре хмурый контролер с синяками под глазами похлопал меня по плечу. Я ждала этого. Обернулась и хотела улыбнуться ему, но сил не хватило. Все-таки лицо у него было смурным – от такого цветы вянут и дети плачут.
Я протянула контролеру билетик и сказала:
– Счастливый.
Контролер не глянул на билетик, но глянул на меня.
– И вам счастливого Нового года, – пожелал он и повернулся к другим пассажирам.
Я недолго смотрела ему в спину, а потом опомнилась и выскочила из троллейбуса. Еще пару мгновений я глядела ему вслед. А потом скомкала билетик и щелчком отправила его в мусорный бак. Контролер даже не глянул на дату.
Сунув руки в карманы куртки, я потопала к кафе.
Маша снова не признала меня и поздоровалась как с гостем. Правда, сегодня она не признавала меня чуть дольше, чем в прошлые петли. Успела сказать, что мы еще не открылись. Наверное, это потому, что я широко улыбалась, хотя причин… объективных причин на то не было.
– Алиса? – Маша нахмурилась. – Ты чего лыбишься?
Я начала зачитывать список своих необъективных причин для улыбок. На снеге она остановила меня взмахом руки. Затем Маша легла животом на стойку хоста, чтобы дотянуться до меня, и ее лицо оказалось рядом с моим.
– Дыхни, – приказала она.
Я послушалась. Маша сощурилась, но не скривилась. Что-то в ее лице было очень забавным, и я хихикнула. На радостях я чуть ее не чмокнула, но Маша отшатнулась за мгновение до этой катастрофы.
– Сколько пальцев? – спросила она.
– Два.
Призадумавшись, Маша глянула на два своих пальца, а потом завела руки за спину.
– Ты не пьяна… – сказала она. Поджав губы и прищурившись, Маша добавила: – Накурилась, да?
– Да что такое? – я засмеялась. – С чего ты взяла?
Маша всмотрелась в мои глаза. Наверное, хотела убедиться, что зрачки не расширены.
– Ладно, – сказала она. – Выкладывай, что случилось. Кирилл в честь Нового года подарил тебе теслу?
– Мы расстались. Точнее расстанемся… Да, сегодня! И, знаешь, это намного приятнее, чем получить теслу… Наверное.
Маша вскинула брови. Она несколько секунд меня разглядывала, а потом сказала:
– Чего ты не ревешь? Я думала…
Я знала, что Маша хотела сказать. Я всегда хорошо отзывалась о Кирилле… Да, ни разу не говорила о нем плохо, даже если он безобразничал. Проговаривая недостатки Кирилла, я бы в нем разочаровывалась, а мне этого не хотелось. Хотелось думать, что он идеален… Жуть какая.
– Нет, нет, – остановила я Машу. – Он придурок.
– Так что произошло? – сказала Маша теперь уже просто с интересом. – Расскажешь?
– Не могу, – я улыбнулась и пожала плечами. – Это еще не произошло.
Прежде чем Маша закидала меня вопросами, я развернулась и пошагала к каморке.
Я коснулась ладонью дверной ручки, но, вспомнив цвет лифчика Алины, подумала, что не хочу видеть его снова. Тогда я постучалась, и за дверью что-то закопошилось быстрее.
– Можно войти? – громко спросила я, зная, что нельзя.
– Секунду! – крикнула Алина и через мгновение добавила: – Алиса? Ты что ли?
Конечно, голос Алины звучал удивленно.
– Да!
