– Будь ты проклят, Али! Ты стал причиной смерти моего сына, потому что ты не исполнил клятвы, которую мы дали покойной матери, я не стану называть тебя ни визирем, ни братом, пока Кардики не будет разрушен, а жители его истреблены. Женщин отдай мне и позволь мне делать, что я хочу: я буду спать на матрасе из их волос! Но нет, ты, как женщина, забыл свою клятву, а я ее помню.
Али не мешает ей говорить, а потом, когда она замолкает, он показывает ей капитуляцию, которую только что подписал. Хаиница ревет от радости: она знает, как брат ее исполняет договоры с неприятелями, и понимает, что живой город достанется ей на растерзание. С улыбкой на устах возвращается она в свой дворец.
А через неделю после этого Али-паша объявляет, что он сам отправляется в Кардики, чтобы восстановить там порядок, учредить суд и полицию для защиты собственности и жителей.
Я приехал накануне его отъезда, сразу же отправил к нему письмо лорда Байрона, в тот же вечер получил уведомление, что он примет меня на другой день.
С самого утра войска начали выступать, везя с собой страшную артиллерию англичан. В назначенное время я отправился в жилище Али-Тибелина, дворец внутри, крепость снаружи. Я уже издалека слышал жужжание этого каменного улья, вокруг которого носились на конях посланные, развозившие приказания, большой двор походил на огромный караван-сарай, куда съехались путешественники изо всех восточных стран. Больше всего было албанцев, которые в своих богатых костюмах, в фустанеллах белых, как снега Пинда, бархатных куртках и камзолах, алых, узорчато обшитых галунами, в своих шитых кушаках, из-за которых выставлялся целый арсенал кинжалов и пистолетов, казались князьями, тут были и дели в своих высоких, остроконечных шапках, и турки в широких шубах и чалмах, и македонцы с алыми перевязями, и черные как смоль нубийцы; все эти люди беспечно играли или курили и только время от времени, слыша топот коней под сводами, поднимали голову и глядели на посланных, которые отправлялись с какими-нибудь кровавыми повелениями.
Второй двор имел вид, если можно так сказать, более внутренний, домашний: пажи, евнухи, невольники занимались каждый своим делом, не обращая внимания на десяток свежих голов, воткнутых на пики, по которым текла еще кровь, и на другие головы, штук пятьдесят, уже не столь свежие, которые лежали по углам кучи, как ядра в арсенале. Я пробрался между этими кровавыми трофеями и вошел во дворец. Два пажа встретили меня у дверей и взяли из рук носильщиков подарки, которые я привез паше: пару пистолетов и прекрасный штуцер, весь в золоте, от лучшего в Лондоне оружейника, потом они ввели меня в большую, великолепно убранную комнату и оставили там одного, а сами, как видно, пошли представить Али-Тибелину мои подарки, с которыми, вероятно, будет сообразовываться и прием его.
Через несколько минут двери снова отворились и секретарь паши пришел спросить меня о здоровье. Подарки расположили Али-Тибелина в мою пользу.
Секретарь пошел вперед и провел меня по целому ряду комнат, убранных с неслыханным великолепием. Диваны были покрыты прекраснейшими индийскими и персидскими тканями, стены увешаны богатым оружием, а на деревянных полках, расположенных как в каком-нибудь лондонском магазине, стояли китайские и японские вазы и севрский фарфор. Наконец на краю коридора, обитого кашемиром, поднялся занавес из золотой парчи и я увидел Али-Тибелина. Он сидел, задумавшись, ноги его были спущены с дивана, пальцы унизаны каменьями и перстнями, и он опирался одной рукой на вороненую секиру. Секретарь, который привел меня, подошел к нему, сложил руки на груди, поклонился почти до земли и сказал, что я тот англичанин, которого прислал к нему благородный сын его, лорд Байрон, и который привез ему подарки. Лицо Али, которому длинная седая борода придавала удивительную важность, приняло неизъяснимое выражение кротости, он сделал знак драгоману и секретарю, чтобы они удалились, и сказал на франкском наречии, что было уже большой милостью, потому что обыкновенно Али-Тибелин говорил только по-турецки или по-гречески.
– Очень рад тебе, сын мой, я всей душой люблю твоего брата, лорда Байрона, люблю и вашу землю. Англия – моя верная союзница, она присылает мне оружие и добрый порох, а Франция только советы да представления.
Я поклонился.
– Ласковый твой прием, – сказал я, – придает мне смелости попросить тебя об одной милости.
– Какой это? – спросил Али, и чело его подернулось легким облаком беспокойства.
– Мне нужно как можно скорее оказаться в Архипелаге, а для этого надо проехать всю Грецию. Царь в Греции не султан Махмуд, а ты, так сделай милость, дай мне пропуск и конвой.
Лицо Али прояснилось.
– Сын мой получит все, что ни пожелает, но он ехал ко мне так далеко, рекомендован мне таким знатным господином и привез мне такие прекрасные подарки, что нельзя же ему уехать, не погостив у меня хоть немножко, сын мой поедет со мной в Кардики.
– Я уже говорил тебе, паша, – сказал я, – что мне крайне нужно как можно скорее быть в Архипелаге, и ты можешь поступить со мной великодушнее, чем царь, который отдал бы мне все свои сокровища. Не держи меня, дай мне конвой и пропуск.
– Нет, – сказал Али, – сын мой поедет со мной в Кардики, а потом, через неделю, может ехать куда ему угодно, я дам ему казначейский пропуск и капитанский конвой, но пусть сын мой посмотрит, как Али через шестьдесят шесть лет исполняет обещание, которое дал матери на смертном одре ее. Эх! Попались они мне, гнусные твари! – вскричал он вдруг, схватившись за свой топор с силой и живостью молодого человека. – Теперь они в моих руках, и я истреблю, истерзаю их всех до последнего!
– Но, – отвечал я, – ты, говорят, недавно уверял французского консула, что раскаиваешься в прежних своих жестокостях и вперед намерен быть милостивым.
– Тогда гром гремел, – отвечал Али.
Глава XXXIII
Желание паши было приказанием, и поскольку ему пора уже было ехать, то мы сошли на первый двор. Как только мы появились, один цыган бросился с крыши, закричав:
– На мою голову несчастие моего господина!
Я вскрикнул и с ужасом оглянулся, думая, что этот несчастный упал не нарочно, но Али вывел меня из заблуждения: это был невольник, который решился пожертвовать собой за своего господина!
Али послал пажей спросить, до смерти ли убился цыган. Он только переломил себе обе ноги, но был еще жив. Али назначил ему до смерти по два апара в день и продолжал путь, ни разу уже не вспомнив об изувеченном.
На втором дворе стояла коляска паши, Али не сел, а лег в нее. У ног его сидел маленький негр и поддерживал чубук наргиле. Мне подвели прекрасного коня в богатой сбруе из золота и бархата. Паша передал его мне взамен моих подарков.
Татары верхами составляли авангард, албанцы шли по обеим сторонам коляски, дели и турки замыкали шествие, и мы проехали таким образом через всю Янину. На половине пути от дворца до ворот была глубокая колея, один грек, который шел подле коляски, бросился в это углубление и завалил его своим телом, чтобы пашу не тряхнуло. Я думал, что он поскользнулся, и бросился было к нему на помощь, но два албанца удержали меня, и колесо прокатилось по его груди. Я был уверен, что его раздавило, но он вскочил, крича:
– Слава и долголетие нашему повелителю, великому Али!
И великий Али велел выдавать ему, как и его товарищу цыгану, по оке[13] хлеба в день.
У ворот красовалась новая выставка голов. Одна из них была, как видно, недавно отрублена, и кровь медленно капала на плечо женщины, которая сидела у подножия столба. Эта несчастная была почти нагая и прикрывалась только своими длинными волосами, она сидела, положив лицо на колени, а руки на голову. У ног ее лежали два ребенка, по-видимому близнецы. Несмотря на шум нашего поезда, она даже не взглянула на нас, так глубока была ее горесть, так чужд был ей весь мир. Али посмотрел на нее с совершенным равнодушием, как будто на суку с щенятами.
