Читаем без скачивания Мы справились, парень: Мемуары - Энтони Хопкинс
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Много лет я таскал с собой маленькую записную книжку, в которую заносил фразы вроде: «Веди себя так, как будто… Веди себя так, как будто… Веди себя так, как будто это происходит прямо сейчас». Я и по сей день люблю повторять про себя заклинания: «Сегодня я живу в вечном благе и вечной жизни. Я освобождаю свое мышление от всякого чувства ограниченности. Я обращаюсь к той внутренней силе, которая превращает "я не могу" в "я могу". Во мне есть мудрость, знания, энергия и сила, чтобы достичь своих целей. Ничто не способно встать у меня на пути».
Мечты, произнесенные вслух, сбываются. Когда отец назвал меня безнадежным, я отверг все, что твердили мне он и мои учителя. Я сказал, что еще им всем покажу, – и показал. Я мечтал о великом будущем и этими мечтами притянул его к себе. Я обрел чистую радость и свободу в искусстве. Каждый день я стараюсь писать красками или рисовать, а еще по два часа играю на пианино. На старости лет я заново открыл для себя любовь к созиданию просто ради самого созидания.
И если играть на пианино я учился у педагогов, то изобразительное искусство осваивал сам и понял одну вещь: когда начинаешь слишком много думать, это убивает в рисовании все, что я люблю. Великий Стэн Уинстон – художник и скульптор с классическим образованием, оскароносный мастер грима, работавший со Стивеном Спилбергом и Джеймсом Кэмероном, – как-то пришел в гости и посмотрел на мои картины. Он начал расспрашивать, почему я поместил лицо именно здесь, почему использовал вот этот цвет вон там.
– Понятия не имею, – ответил я. – У меня нет никакой подготовки.
– И не вздумай учиться! – сказал он. – Послушай, я-то учился. Я бы так не смог. Просто делай!
По мне – чем меньше думаешь, тем лучше. Просто приходи и делай. Дерзай! Все мы когда-нибудь помрем. Так радуйся жизни. Улыбайся, хотя сердце разбито…[187] смейся. Мертвыми мы будем долго.
Тем, кому сейчас тяжело, я советую найти свои детские фотографии: возвращайся к этому ребенку всякий раз, когда одолевают сомнения. Не забывай малыша на снимке – того, кто так мало знал и в кого, быть может, никто не верил. Важно помнить, кто ты и откуда. Не теряй этой связи. Если ты дочь фермера – держись за свои корни! Всю жизнь я ощущал себя ловкачом, трикстером, на редкость удачливым неудачником. Я согласен со своими критиками: я недостаточно умен, чтобы выстроить или спланировать хоть что-то в собственной жизни. Повторю: по всем законам логики и здравого смысла я должен был сдохнуть десятилетия назад. Как и почему я до сих пор здесь – черт меня побери, если я знаю. Чужая обида и враждебность вполне объяснимы: «Да как ему вообще это удалось?» Я и сам задаюсь тем же вопросом.
Еще мальчишкой я считал себя самозванцем и никогда не был о себе высокого мнения. Вечно куда-то бежал без оглядки – бродяга, перекати-поле, драный помоечный кот, доживающий последнюю из девяти жизней. Я жил по старому принципу «На Бога надейся, а порох держи сухим». Живи и дай жить другим, но кроссовки держи наготове – на случай, если придется уносить ноги. Мрачный Жнец рано или поздно настигает любого беглеца, но пусть хотя бы побегает за ним.
Однако теперь я чаще и чаще задумываюсь о том, как яростно сражался за то, чтобы не быть похожим на отца и деда, – и как сильно, сам того не желая, оказался на них похож. И все же я надеюсь вопреки всему, что мне удалось найти способ стать человеком, который чуточку добрее и мягче их, чуть более осознаёт себя и способен прощать.
Стихотворение А. Э. Хаусмана[188] «А что теперь с упряжкой» неизменно напоминает мне о горах и лесах Маргама.
А что теперь с упряжкой,
А что с плужком моим,
Которыми я правил,
Покуда был живым?
Как прежде, тянут кони
По той земле плужок,
Где ты пахал когда-то,
Куда ты ныне лег[189].
С каждым годом я понимаю это стихотворение все глубже. После смерти мамы Стелла распорядилась, чтобы каждый год 16 ноября, в мамин день рождения, на ее могилу в Форест-Лоун[190] приносили цветы. Я очень благодарен Стелле. Вид этих роз пробуждает во мне нечто давно забытое, какую-то далекую скорбь или сожаление. Да, сожаление – вот верное слово. Почему я столько всего от себя отсек? Никого не виню, ни к чему не веду. Но одиночество этих цветов, образ угасающей жизни, тайна… Что все это значит?
С того далекого летнего дня – того самого, когда я, еще ребенок, впервые узнал о смерти, – я решил: нет, только не я. Я найду выход. Беги и не оглядывайся… Беги, кролик, беги, беги, беги… у фермера ружье…[191] Теперь-то я понимаю: я бежал не от смерти – от жизни. Вот ведь парадокс. И скоро я услышу песню старой зимы…[192]
По мнению молодых, старики склонны пережевывать прошлое, без конца и края болтая о старых добрых или недобрых временах. Когда я сам был молодым всезнайкой, то точно так же относился к этим старым занудам, утомительным развалинам, брюзжащим о былых деньках. Я думал: «Надеюсь, я таким не стану, если доживу до их лет».
И вот я сам стал таким же стариком. Возвращение к самому началу – повторное проживание всего прошедшего здесь, на страницах книги, – стало для меня настоящим пробуждением. Я вдруг оценил, как же мне повезло, и заново пережил летние дни своего детства. Теперь, когда все это перенесено на бумагу, я чувствую себя вправе забыть прошлое и сосредоточиться на подготовке к тому, чтобы лично познать Главный Секрет. Ирония судьбы лишь в том, что само прошлое, как учил Т. С. Элиот, нас не забывает:
Мы грезили в русалочьей стране
И, голоса людские слыша, стонем,
И к жизни пробуждаемся, и тонем[193].
Приложение 1
Фотоальбом
Я загораю на заднем дворе в Маргаме. Лето 1938 года
Мой отец Ричард, я и моя мать Мюриэл. Август 1939 года
Пекарня моих родителей на Коммершл-роуд, Тайбах, около 1910 года
Моя мать Мюриэл, я и мой отец Ричард возле дома
