магистрат лишился сознания.
В себя он пришел из-за того, что ноги обжигало. Жар шел от голубоватого огня, и он разрастался. Девушка в белом халате по-прежнему была у него на коленях, но голова ее неподвижно лежала на спинке переднего сиденья; косынка сползла, и было видно, что волосы у нее обриты, но уже отрастают; должно быть, она была в отключке. Магистрат заметил, что языки пламени лижут полы ее халата, подбираясь снизу; он голыми руками, обжигая пальцы, сбил огонь с почти истлевшей ткани, взял девушку за талию и попытался вместе с ней приподняться, однако попытка оказалась безуспешной; тогда он снял ее с себя и смог подняться, придерживая ее. В затянувшем кабину удушливом дыму мужчины неловко, рывками, перебирались в переднюю часть машины, к вылетевшему лобовому стеклу, и через эту дыру вылезали. Дверцы были зажаты землей и кучами мусора. Послышался приказ команданте:
— Забирайте оружие, там же сейчас рванет.
Тень Четверонога ползала по охваченному огнем полу, выполняя приказание.
— Жжется, — послышался его голос. — Подсоби, Мордоручка.
Еще одна тень показалась в дыму; оба подхватили оружие и убежали.
Над магистратом веером взметнулся огонь.
Он застыл в нерешительности: выбираться или остаться здесь и сгореть заживо, не узнав своей участи? Потом он вновь потерял сознание. Но тут в мозгу его возникло лицо Альмы Сантакрус и потребовало от него вылезать из машины; лишь воззвавший к нему призрак жены заставил его бороться за свое спасение. С собой он тащил еще и девушку, подхватив ее под мышки: та не просыпалась и казалась тяжелой, как мертвец; возможно, она уже умерла, но все же магистрат ее не бросил, а выкарабкался из фургона вместе с ней. Оттащив тело на несколько метров, он опустил его на землю; мужчины тоже отошли подальше, и один из них, тот, кто крутил баранку, вдруг заорал, зачарованно глядя на охваченный пламенем скелет фургона:
— А вон те? Что будет с этими, которые не шевелятся? Чего они там делают, какого хрена сидят?
Внутри фургона виднелись силуэты троих мужчин, все они оставались на своих местах возле окошек, будто задремали. По лицу одного карабкалась крыса, остановилась обнюхать нос.
— Вылезайте оттуда! — в ужасе заорал им водитель: он только сегодня залил полный бак. — Того и гляди рванет! — возопил он, и фургон тут же взорвался, будто в ответ на его слова — злонамеренно и нарочно.
Взметнувшееся вверх огненное облако отбросило их, словно пинком; все упали; магистрат поднялся первым: пришло время удирать. Он перепрыгнул через тело девушки и кинулся бежать, рванул изо всех сил, руки его бешено ходили взад и вперед, как обезумевшие лопасти вентилятора, однако живот болтался позорным балластом, перекатываясь из стороны в сторону; он пробежал еще с десяток метров и уже пересекал проспект, приближаясь к освещенным домам, уже хотел закричать, просить о помощи, когда вдруг на спину его вскочил смертоносный тарантул, весь какой-то склизкий, и этот тарантул смеялся, и жилистая его рука обвила шею магистрата и принялась ее сдавливать, а злобное личико с красными глазками и зловонным дыханием прижималось к его щеке, изрыгая непрестанный хохот. Никогда еще Начо Кайседо не испытывал ни такой ненависти, ни столь сильного отвращения. Ему во что бы то ни стало хотелось избавиться от Четверонога, скинуть его с себя, причем даже не с целью от него удрать, а чтобы навалиться всем своим весом и задушить. Магистрат упал на колени. Освободиться от тарантула он не мог и подумал, что вот-вот умрет от удушья, однако на помощь ему подоспел команданте:
— Отпусти его, придурок, нам он живым нужен.
Стоя на коленях, магистрат закашлялся, упираясь в землю руками. Он видел, как возле места аварии останавливается грузовик и из него спешно выпрыгивают шофер и его помощник, слышал, как они спрашивают, есть ли раненые и не нужно ли кого-нибудь везти в больницу. Вместо ответа Клещ и Мордоручка выстрелили им в головы. Тела беззвучно, без единого крика, осели на землю. Магистрат закрыл глаза и больше не хотел их открывать. Не отдавая себе в этом отчета, он заплакал, как ребенок, от отчаянного бессилия вгрызаясь в землю ногтями.
Он не сопротивлялся, когда его схватили, поволокли и забросили в грузовик; длинный черный кузов был затянут рваным брезентом, и через дыры можно было смотреть наружу; магистрат вытянулся во весь рост на полу: у него не было больше сил — или он умер? Лучше бы так; ну почему он не разбился до смерти, свалившись с моста? «Я поблагодарил тогда дерево, — подумал он, — но почему я не вознес хвалу Господу?» В этот миг один из похитителей отвесил ему оплеуху.
— Давай, помоги нам, — сказал он ему, — мы ж тебя несколько месяцев уже пасем, а сейчас ты у нас помирать вздумал.
За ними, как тени, лезли другие похитители; в кабину сел только водитель фургона, тут же завел мотор и тронулся с места. Оглядевшись вокруг, магистрат обнаружил, что девушка в белом халате жива и сидит на мешке с початками кукурузы.
— Эй, Красотка, — сказал ей кто-то, тыча в нее пальцем, — гляди-ка, халат-то у тебя сгорел до самой до мохнатки.
Тогда она оглядела себя: халат представлял собой обугленные лохмотья; девушка была почти голой и сочла за лучшее присоединиться к их смеху, раз уж мужчины потешались.
В противоположном направлении мимо них промчалась скорая помощь, сверкая огнями.
— В самый раз, — удовлетворенно заметил команданте. — Успели смыться.
Магистрату пришло в голову, что это лицо он уже видел. Главарь был немолод, такой же старик, как и он сам. Казалось, команданте очень хочет, чтобы магистрат его узнал: глядит весело, будто намекает, что, дескать, неужто не признаешь? Магистрат напрягал память: он должен был вспомнить, где с ним встречался — кто же он, чье это лицо? Затем он почувствовал, что ему завязывают глаза: по-видимому, чтобы похищенный не понял, в каком направлении его везут и где остановятся.
Он уже не мог видеть.
Только слышать.
Сначала голос Четверонога:
— Жалко их, тех, что поджарились.
— Портянка, Ворвор, Перепихон — все уснули.
— Там и остались, запеченными.
— Теперь они мученики, герои, — послышался голос команданте.
Вот тогда он и узнал этот голос. Вспомнил, кто он, этот команданте. Это было совершенно невозможно, но это факт.
3
Альму Сантакрус обуяла ярость. Все ее неудовольствие сосредоточилось на Батато Армадо и Лисерио Кахе: как они посмели не ослушаться магистрата?
— Ваш долг — оказывать ему помощь и поддержку наперекор всему и во всем, идет ли речь о проколотом колесе или о нападении банды
