— Каков негодяй! Значит, негра перестали подозревать?
— О нет, не все. Да его скоро поймают, и тогда все узнается.
— Как! Разве за ним послана погоня?
— Ах ты, глупая девочка! Триста долларов на полу не валяются. Далеко он убежать не мог. Это многие говорят, да и я то же думаю. Дня два тому назад я разговорилась с двумя старичками: муж и жена… живут неподалеку. Они, между прочим, рассказывали мне, что Джексонов остров на реке необитаемый остров. А я голову дам на отсечение, что на-днях видела там дымок от костра, и, кто знает, может быть, там-то и скрывается бежавший негр. С тех пор, впрочем, я больше не видела дыма, — может быть, негр уже ушел оттуда; но я все-таки никому об этом не сказала ни слова и решила подождать возвращения моего мужа. Он уехал на два дня по делам с одним приятелем и только сегодня вернулся. Я ему все рассказала, и он хочет пойти сегодня же с одним человеком и обыскать весь остров.
Я сидел точно на горячих углях и в смущении не знал, что делать с моими руками; наконец я взял иголку, лежавшую на столе, и начал вдевать в нее нитку. Но руки мои сильно дрожали, и я никак не мог попасть ниткой в ушко иголки. Вдруг женщина перестала говорить; я взглянул на нее и увидел, что она пристально смотрит на меня и чуть-чуть улыбается. Я отложил в сторону иголку и нитку и сделал вид, что страшно заинтересован ее рассказами. Да и как было не заинтересоваться!
— Триста долларов, — сказал я. — Этакая куча денег! Вот бы моей маме!.. А что, ваш муж сегодня собирается пойти на поиски?.
— Разумеется, это надо сделать сейчас или совсем не делать… Пока он пошел в город, чтобы раздобыть лодку и ружье. Я думаю, в полночь они отправятся на остров.
— Не лучше ли им ехать днем? Виднее.
— Ах ты, глупая! Но ведь и негру днем виднее. Нет, именно ночью удобнее всего пробраться в лес и застигнуть негра врасплох у костра, когда он спокойно спит.
— Да, конечно. Я об этом не подумала.
Женщина с любопытством взглянула на меня, и мне стало не по себе. Немного погодя она спросила опять:
— Как тебя зовут? Я забыла…
— М… Мэри… Вильямс.
Мне вдруг вспомнилось, что сначала я называл себя Сарой или как-то иначе, и в смущении я не смел поднять глаза. К довершению моего отчаяния, женщина молчала и продолжала пристально смотреть на меня, очевидно, охваченная каким-то сомнением. Наконец она проговорила:
— Как же это, душечка, раньше ты как будто назвалась Сарой?
— Совершенно верно. У меня два имени: Сара-Мэри Вильямс. Сара — первое. Кто зовет меня Сарой, кто — Мэри.
— Ах так!
— Да.
Она засмеялась.
Я немного успокоился, но все-таки желал поскорее убраться отсюда подобру-поздорову.
А хозяйка моя опять принялась жаловаться на плохие времена и тужить о том, что раньше было лучше. Она пожаловалась, что в лачуге у нее множество крыс, которые дерзко хозяйничают здесь, — одним словом, опять принялась болтать безудержу, так что я совсем было успокоился. А крысы действительно то и дело высовывали мордочки из щелей. Хозяйка сказала, что у нее всегда под рукой что-нибудь тяжелое, чтобы, бросать в этих проклятых тварей, иначе они не дают ей покоя. Она показала мне кусок свинца, который она выучилась бросать довольно ловко, но, к несчастью, по ее словам, на-днях повредила себе руку и теперь не может бросать. Впрочем, она все-таки попыталась бросить свинцом в одну крысу при первом удобном случае, но сильно промахнулась и вскрикнула от боли в руке. Тогда она попросила меня попытаться в следующий раз. Мне прежде всего хотелось убраться отсюда до возвращения ее мужа, но, конечно, я не показал виду, а взял свинец и так хватил первую высунувшуюся крысу, что та еле унесла ноги. Хозяйка похвалила мой меткий удар и сказала, что следующая крыса, вероятно, распростится с жизнью. Она подняла с полу свинец и принесла моток шерсти, который я должен был помочь ей разматывать. Я растопырил руки, она надела на них шерсть и продолжала россказни о муже.
— Не прозевай крысы! — сказала она вдруг. — Держи свинец на коленях, чтобы иметь его у себя под рукой.
Она бросила кусок свинца мне прямо на колени, которые я быстро сдвинул, чтобы он не выпал. Она поговорила еще с минуту, потом вдруг остановилась и, глядя в упор на меня, сказала отнюдь не враждебно:
— Ну-ка, признайся, как твое настоящее имя.
— Что т… такое?
— Как тебя зовут в самом деле? — продолжала она и положила мне руку на плечо. — Ну, говори: Билл, или Том, или, может, Боб?
Я затрясся, как лист, и не знал, что сказать. Наконец я запинаясь прошептал:
— Нехорошо смеяться над бедной девочкой. Если я вам в тягость, я…
— Ничего, ничего, сиди спокойно! Я не сделаю тебе ничего дурного и не донесу на тебя. Скажи мне только правду, кто ты и что с тобой случилось… Я не разболтаю и еще помогу тебе, и мой муж тоже поможет тебе, если хочешь. Ты, вероятно, сбежавший подмастерье, — ведь так, я угадала? Но это не беда, дитятко. С тобой, верно, жестоко обращался хозяин, и ты не выдержал. Верно? Рассказывай, рассказывай. Я не выдам тебя, только будь умница и говори правду.
Я сконфузился и заявил, что нечего больше играть комедию и лучше во всем сознаться, если она сдержит свое обещание и не выдаст меня. Затем я рассказал, что мать и отец мои умерли, что меня взял к себе мой опекун, старый фермер, живший в тридцати милях отсюда. Он морил меня голодом и так дурно обращался со мной, что я решил бежать. Воспользовавшись его трехдневной отлучкой, я стянул платье его дочери и пустился в путь. Шел я уже три ночи, а днем прятался и спал. Хлеба и мяса я взял с собой вдоволь, и еды хватило на всю дорогу. Абнер Мур, мой дядя, разумеется, возьмет меня на свое попечение и защитит меня от старого фермера, поэтому я и пришел сюда, в Гошен.
— Гошен, дитятко? Да это совсем не Гошен, это Санкт-Петербург. Гошен за десять миль отсюда, вверх по реке. Кто тебе сказал, что это Гошен?
— Да один человек, который повстречался мне рано утром в лесу. Он сказал: «Когда дойдешь до перекрестка, поверни направо и через час будешь в Гошене».
— Верно, он был пьян. Он послал тебя в обратную сторону.
— Да, кажется, он был под хмельком, но теперь уж ничего не поделаешь. Я сейчас пущусь в путь и к утру буду в Гошене. Там я ничего не боюсь.
— Подожди минутку, я приготовлю тебе чего-нибудь поесть на дорогу.
Она приготовила мне закуску, а потом спросила:
— Скажи мне, мальчуган, как поднимается лежащая на земле корова — задом или передом? Только отвечай не задумываясь!
— Задом!
— А лошадь?
— Передними ногами.
— С какой стороны дерево больше всего обрастает мхом?
— С северной!
— А когда пятнадцать коров пасутся вместе на одном пригорке, то сколько из них едят траву, обратившись головами в одну сторону?
— Все пятнадцать!
— Хорошо! Теперь я верю тебе, что ты жил в деревне, а то я думала, что ты опять меня морочишь. Ну, а как же зовут тебя на самом деле?
— Джордж Питерс!
— Ну, хорошо, помни свое имя, Джордж, и не называй себя Александром, а потом Джорджем-Александром, когда тебя поймают. И не показывайся женщинам в этом наряде! Мужчин еще, впрочем, ты можешь надуть, а женщин — никогда. И помни, дитятко, когда вдеваешь нитку в иголку, то держи иголку крепко и нитку продевай в ушко, а не натыкай ушко на нитку. Так делают только мужчины, и каждая маленькая девочка поймет, что ты мальчик, видя, как ты обращаешься с иголкой. И если опять будешь бросать чем-нибудь в крысу или во что-нибудь другое, то становись на цыпочки и руку поднимай как можно выше над плечом да старайся промахнуться футов на шесть или на семь, как девочка, но никогда не бросай от кисти и локтя, как мальчик. И запомни еще: когда девочки ловят что-нибудь в колени, то они раздвигают их, а не сжимают, как это делал ты, когда ловил свинец. Я сейчас же догадалась, что ты мальчишка, когда ты хотел вдеть нитку в иголку, а уж остальные приметы окончательно убедили меня. Ну, теперь беги к твоему дяде, Сара-Мэри Вильямс Джордж-Александр Питерс, и если тебе понадобится чья-нибудь помощь, то пошли за миссис Юдифь Лофтус — так меня зовут, — я сделаю для тебя все, что могу. Держись все время береговой дороги, а если тебе понадобится проходить здесь еще раз, то захвати с собой чулки и башмаки. Дорога здесь каменистая, и ты изранишь себе ноги, пока доберешься до Гошена.
Пройдя берегом около пятнадцати метров, я повернул к тому укромному месту, где была спрятана моя лодка, вскочил в нее и был таков. Проплыв вдоль берега до того места, против которого, по моему расчету, лежал остров, я переправился на другую сторону. Капор я бросил — шоры были мне совсем не нужны. Вдруг я услышал бой часов, стал считать — уже одиннадцать! Причалив к берегу, я даже не остановился, чтобы перевести дух, хотя страшно устал, а поскорее бросился к месту моего прежнего старого бивуака и развел там большой костер.
