— Ну что ж, жена, — выдохнул он у нее над самым ухом, — пора и нам отправиться к себе.
Мара напряглась, но надела на лицо подобающую случаю улыбку:
— Твоя воля, муж мой.
Но он, как видно, почувствовал ее внутреннее сопротивление и засмеялся. С громким возгласом хмельного торжества он схватил ее в охапку.
Гости весело зашумели. Слишком ясно ощущая бездумную силу рук, которые ее держали, Мара пыталась урезонить свое бешено заколотившееся сердце. Она выдержит, должна выдержать ради сохранения имени Акома. Она уткнулась лицом во влажный от пота воротник своего супруга и позволила ему унести ее с помоста. Гости снова забросали их градом бумажных фигурок-амулетов, и этот град сыпался вдоль всего пути до ярко раскрашенной брачной хижины.
В конце пути стояли, как почетные стражи. Кепок и Папевайо. Бантокапи прошел мимо них, как прошел бы мимо последнего из слуг, и, перешагнув порог, оказался в серебристом полумраке, который создавал дневной свет, проникающий через стены из тонких деревянных реек и тростниковой бумаги. Ожидавшие внутри слуги — мужчина и девушка — низко поклонились хозяевам. Бантокапи поставил Мару на пол и, полуобернувшись к служанке, издал невнятный звук, который она правильно истолковала как приказ задвинуть скользящие створки входной двери. Слуга-мужчина неподвижно застыл в углу, ожидая распоряжений хозяина.
За день внутреннее устройство хижины было изменено: перегородку, разделявшую половины мужа и жены, убрали, а там, где она была, разместили широкую спальную циновку, покрытую тонкими шелковыми покрывалами. Циновка находилась ближе к восточной стене, ибо рассвет знаменует начало всего сущего. На полу, посредине брачного покоя, установили низкий, ничем не застеленный столик, вокруг которого были разложены подушки для сидения. У Мары подкашивались ноги. Она с трудом шагнула вперед и опустилась на одну из подушек. Она сидела, потупившись, когда Банто, плюхнувшись на подушку по другую сторону стола, бросил слуге:
— Пусть пошлют за жрецом Чококана.
Тот бросился выполнять повеление, а властитель Акомы уставился на Мару упорным горячим взглядом.
Жрец пришел один. В руках он держал поднос с кувшином золотистого вина, двумя хрустальными кубками и свечой в глиняном подсвечнике, украшенном драгоценными камнями. Обратившись к богам с молитвой о благословении, он поднял поднос над головой, а затем поставил на столик между мужем и женой. Безрадостным взглядом жрец окинул обоих — госпожу, которая не могла унять дрожь в руках, и молодого властителя, нетерпение которого было столь сильным, что казалось почти осязаемым. Затем, понимая, что бессилен что-либо изменить, жрец зажег свечу и произнес:
— Пусть просветит вас мудрость Чококана.
Мелом он очертил магический символ вокруг подсвечника и благословляющим жестом поднял кувшин, а затем, налив вино в оба кубка, собственноручно поставил их перед молодыми:
— Пусть блаженство, даруемое Чококаном, наполнит ваши сердца.
Он начертил мелом еще несколько символов вокруг кубков и наполовину опустевшего кувшина.
— Пейте, дети богов, и познайте друг друга, как повелевают небеса.
Поклонившись, жрец удалился из брачной хижины с почти очевидным облегчением.
Бантокапи взмахнул рукой — и слуги также поспешили за порог. Скользящие рамы бумажных дверей с тихим стуком сомкнулись, оставив нового властителя Акомы наедине с женой в домике, который содрогался от порывов крепнущего ветра.
Он перевел на Мару взгляд темных глаз:
— Наконец-то, женушка, ты моя. — Он слишком быстро поднял кубок, и вино расплескалось, размыв один из начертанных жрецом символов. — Посмотри на меня, госпожа моя. Жрец предпочел бы, чтобы мы выпили вместе.
Очередной порыв ветра ударился о тонкие перегородки, задребезжавшие от этого напора. Мара вздрогнула, но быстро овладела собой и подняла свой кубок:
— За наш брак, Бантокапи.
Она отхлебнула небольшой глоток, тогда как ее властитель выпил все свое вино до последней капли. Затем, вылив к себе в кубок все, что еще оставалось в кувшине, он прикончил также и эту порцию. Когда первые капли дождя упали на промасленную ткань, из которой была сделана крыша хижины, Бантокапи поставил на столик кубок и кувшин.
— Жена, добудь-ка мне еще вина.
Мара поставила свой кубок на столик, внутри круга меловых символов, начертанных жрецом. Загрохотал далекий гром, а ветер утих, сменившись шумным ливнем.
— Как пожелаешь, муж мой, — сказала она тихо, а потом подняла голову, чтобы позвать слугу.
Банто стремительно подался вперед. Столик качнулся, вино пролилось из кубка Мары, и зазвенело стекло. Так никого и не успев позвать, Мара не удержалась от вскрика, когда на ее лицо обрушился тяжелый кулак супруга.
Ошеломленная, она упала навзничь среди подушек. Дождь барабанил по крыше, словно кровь, что шумела у нее в ушах. Голова кружилась, боль туманила рассудок, но гордость Акомы не оставила Мару. Она с трудом дышала, когда на нее упала тень мужа.
Его фигура заслонила свет, когда он наклонился, нацелившись на Мару указующим перстом:
— Я сказал, чтобы ты. этим занялась. — Голос у него звучал хрипло и был полон ярости. — Пойми, женщина. Если я прошу тебя подать мне вина, подавать его будешь ты сама. Впредь никогда не смей перепоручать слугам это дело, или любое другое, без моего разрешения. Чего бы я ни потребовал от тебя, госпожа, ты это исполнишь сама.
Он снова уселся на подушки; его грубые черты особенно резко выделялись в слабом свете свечи.
— Ты думаешь, я глупец. — В его тоне прорывалась давно скрываемая обида.
— Вы все меня считаете болваном — братья, отец, а теперь еще и ты. Немудрено выглядеть болваном, когда вокруг обретаются такие умники, как Халеско и особенно Джиро. — Он угрюмо и язвительно хохотнул. — Но я не позволю, чтобы меня И дальше держали за болвана, вот так-то! Придется тебе привыкать к новой жизни! Я — властитель Акомы. Никогда не забывай об этом, женщина. А теперь подай мне еще вина.
Мара закрыла глаза. Усилием воли сохраняя ровный тон, она ответила:
— Сейчас, муж мой.
— Подымайся!
Банто ткнул ее носком в бок.
Преодолев желание потрогать свою распухшую покрасневшую щеку, Мара повиновалась. Опустив голову, являя собой образец супружеского послушания, она склонилась к ногам Бантокапи, но ее глаза сверкали таким огнем, который никак не мог быть порожден смирением и кротостью. Потом, еще крепче держа себя в руках, чем тогда, когда она сложила с себя прерогативы правящей госпожи Акомы, она поднялась на ноги и достала вино из сундука, стоявшего неподалеку от двери.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
