Таким образом, хоть незадолго перед торжественным мероприятием и возникла идея поставить на марше впереди сводных полков привезенное из Берлина знамя Военного совета № 5, но на параде его не несли. Да и сам парад все участники группы почетного караула смотрели с гостевой трибуны.
Была ли тому причиной только хромота Неустроева – кто теперь скажет? Хотя и без этой беды было ясно, что и он, и его только что прибывшие товарищи по части шагистики, да еще под музыку, от всех остальных участников из сводных полков безнадежно отстали: те уже месяц как занимались строевой подготовкой.
Кроме того, не исключено, что и у самого Жукова после всей этой истории с преждевременными докладами и «знаменосной каруселью» вокруг Рейхстага на душе кошки скребли. Не будем забывать и то, что окончательный вариант легенды был еще не до конца утвержден в верхах: ее последний вариант за подписью командарма Кузнецова попадет в Главпур только после 2 июля, то есть неделю спустя после парада.
Так или иначе, сводный полк 1-го Белорусского фронта под своими боевыми знаменами с блеском пройдет по Красной площади. Будут в его полководческой шеренге и заслуженные, но сильно разгневавшие Жукова своей «нерасторопностью» в бою генералы танковых войск С. Богданов и М. Катуков. Будут в этих победных рядах и славные солдаты, старшины, офицеры 3-й ударной армии, штурмовавшие Рейхстаг.
Вот только не будет среди маршировавших никого, кто более всего при этом штурме отличился.
Степан Неустроев потом писал, что не обиделся. И был счастлив уже хотя бы тем, что присутствовал и все собственными глазами видел.
Правда, через много лет как-то все же признался, что, когда «отбраковали», про себя с горечью подумал: «Как в атаку идти, так Неустроев первый, а вот на парад не гожусь!»
Дембель по-кремлевски
С окончанием большой и кровавой войны смягченная общим смертельным риском и боевым братством армейская субординация вновь довольно резко отделила военачальников от рядовых.
А самых авторитетных полководцев расставил по местам сам Сталин. Уж очень большую силу и авторитет они набрали с точки зрения Вождя во время судьбоносных оборонительных боев и победоносных наступлений. И то, что теперь под рукой у этих ставших народными героями маршалов и генералов находилась мощная, численностью аж в 11 миллионов 365 тысяч человек армия людей с психологией победителей и соответствующим чувством достоинства, внушало Сталину особые опасения. Вынужденно умерять свое фантастическое властолюбие лозунгом «Отечество в опасности!» уже не было никакой нужды. Теперь Вождь снова не только мог, но и считал должным подогнуть народ и дисциплинировать армию так, чтобы без его на то воли в стране и пикнуть никто не смел.
К тому же, покрасовавшись на параде, маршалы и генералы сами догадались, что необходимо самым срочным образом отметить выдающиеся заслуги Верховного Главнокомандующего. Как догадались и кто подсказал – существует несколько версий. В околокремлевских кругах уже не первый день муссировались по крайней мере два предложения. Первое – переименовать столицу СССР в город Сталиндар. И второе – присвоить вождю звание Генералиссимуса Советского Союза. Говорят, что последнее предложение обсуждалось неоднократно. И каждый раз Сталин предлагал этого не делать. Так это было или нет, но факт остается фактом. От передачи своего имени Москве всесильный хозяин Кремля категорически отказался. Видно, не очень-то ему был нужен еще один Сталинград или Сталинабад. А вот стать Генералиссимусом все же себя уговорил. И сделал это таким образом, что не оставил никаких сомнений, для чего ему такой титул нужен. Из воспоминаний маршала И. Конева: «Очень интересной была реакция Сталина на наше предложение… На заседании Политбюро, где обсуждался этот вопрос, присутствовали Жуков, Василевский, я и Рокоссовский (если не ошибаюсь). Сталин сначала отказывался, но мы настойчиво выдвигали это предложение. Я дважды говорил об этом. И должен сказать, что в этот момент искренне считал это необходимым и заслуженным. Мотивировали мы тем, что по статуту русской армии полководцу, одержавшему большие победы, победоносно окончившему кампанию, присваивается такое звание.
Сталин несколько раз прерывал нас, говорил: «Садитесь», – а потом сказал о себе в третьем лице:
– Хотите присвоить товарищу Сталину генералиссимуса. Зачем это нужно товарищу Сталину? Товарищу Сталину это не нужно. Товарищ Сталин и без этого имеет авторитет. Это вам нужны звания для авторитета. Товарищу Сталину не нужны никакие звания для авторитета. Подумаешь, нашли звание для товарища Сталина – генералиссимус… Вы маршалы, и я маршал, вы что, меня хотите выставить из маршалов? В какие-то генералиссимусы? Что это за звание? Переведите мне.
Пришлось тащить разные исторические книги и статуты и объяснять, что это в четвертый раз в истории русской армии после Меньшикова и еще кого-то и Суворова.
В конце концов, он согласился. Но во всей этой сцене была очень характерная для поведения Сталина противоречивость: пренебрежение ко всякому блеску, ко всякому формальному чинопочитанию и в то же время чрезвычайное высокомерие, прятавшееся за той скромностью, которая паче гордости».
Весьма важный, уточняющий штрих в эту сцену внесло свидетельство Рокоссовского, который потом вспоминал, что Сталин согласие дал после того, как он заявил: «Товарищ Сталин, вы маршал, и я маршал, вы меня наказать не сможете!»
В точку попал многомудрый Рокоссовский. Более всех самых звонких званий Сталину было важно исключительное право всех казнить или миловать. Так что через три дня после парада Победы 27 июня 1945 г . специальным Указом Президиума Верховного Совета СССР главный в стране специалист в партийной и международной области, лучший друг детей и физкультурников стал еще и генералиссимусом в сфере военных наук. Накануне Сталина «уговорили» принять еще и второй орден «Победы» (ну как же: у Жукова и Василевского уже были два). От вторичного присвоения Золотой Звезды Героя Советского Союза без пяти минут генералиссимус отказался наотрез, резонно заявив: «Я же в атаку с винтовкой наперевес не ходил и героизма не проявлял».
Тех же, кто во время войны «находился» и не раз «проявлял», Сталин решил побыстрее развести в разные стороны. Часть армии под страшным секретом литерными эшелонами уже перебрасывалась через всю страну на восток: там требовалось самым срочным образом разобраться с Японией и успеть – пока все не прибрали к рукам янки – утвердиться в Дальневосточном регионе. Судьбу незадействованных в новой войне солдат и офицеров, больше теперь нужных не армии, а разрушенному народному хозяйству, решили буквально в канун парада в Москве, на сессии Верховного Совета СССР. Заслушав на ней доклад начальника Генерального штаба генерала армии А. Антонова, депутаты приняли Закон о демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии. По этому закону, например, уже в конце 1945 г . «маковская» четверка уменьшилась ровно наполовину: старослужащие Загитов и Бобров, начавшие тянуть армейскую лямку еще до войны, отправились по домам. Для остальных демобилизация оттянулась на два, а то и три года.
Отстранение неудобных
Для многих участников штурма Рейхстага, оставленных на действительной, это обернулось заметным осложнением отношений с непосредственным, а то и с еще более высокопоставленным начальством. Причин тому было несколько. Одни не вписались или даже не хотели вписываться в созданный командованием и политорганами миф. Другие хоть и помалкивали, но все равно оставались при этом нежелательными свидетелями. Третьи, оказавшись волей случая на виду у всей страны, вызвали у своих менее замеченных наверху командиров острый приступ ревности. Нечто подобное произошло с Неустроевым. После парада Победы Главное политическое управление командировало его на Урал. В Свердловском обкоме партии капитану вручили план встреч с рабочими прославленных заводских коллективов, которые своим трудом ковали победу, обеспечивали фронт боевой техникой. Более месяца Неустроев ездил по Уралу: из района в район, с завода на завод, со встречи на встречу, где люди внимательно слушали его рассказ о берлинских боях, о штурме Рейхстага. В конце командировки Неустроев, получив соответствующее разрешение обкома, на несколько дней заехал в родные места, в деревню Талицу. Горькой получилась встреча с домом. Позже капитан вспоминал: «Мы отдали фронту все. Сами едим картошку, и ту не досыта, – говорили мне земляки, когда у меня заходил разговор по душам. – Но это бы ничего. Горе людское в другом… Мало вернется домой… единицы, почти в каждом доме похоронки. Вот в чем беда…» [129] И действительно, к кому бы из своих друзей или знакомых ни заходил комбат на своей малой родине, везде только и слышал одно и то же страшное слово: убит…
