– А между прочим, с Новым годом! – как бы извиняясь, сказал пятидесятилетний легкомысленный Шурка Петров, всеобщий любимец. Он был в полтора раза старше остальных, но не замечал этого. А может, не знал, и ему не сказали.
– С Новым годом, – согласились остальные и, продолжая стоять, открыли шампанское.
Пробка не взлетела в потолок, как бы понимая неуместность высоких траекторий, а отделилась скромно, с сухим щелчком.
Все не торопясь выпили шампанское и вернули фужеры на скатерть.
На скатерти был расставлен старинный сервиз, на котором синим по белому были изображены картинки из прежней жизни: женщины – в кринолинах, мужчины – в париках с косичкой.
В центре стояла ваза с салатом. Если внимательно вглядеться, то можно разобрать, из чего салат составлен: картошка, морковка, зеленый горошек, крутое яйцо, отварное мясо, свежий огурец, соленый огурец, грецкий орех, яблоки, зеленая петрушка, и все это вяло утопало в майонезе.
Рядом на блюде лежала бледная осетрина с желтыми нежными прожилками и даже на вид была пресной.
Запеченная баранья нога выглядела красновато-коричневой. Гусь – оранжево-желтым. Белые грибы были маленькие, замаринованные вместе с ножками.
– Поехали! – напомнила хозяйка дома.
– А куда? – спросил глуповатый дальний родственник.
– К Рудику. В Склифосовского, – терпеливо объяснила хозяйка.
– В Склифосовского, но не к Рудику, – поправил дальний родственник. – К Рудику вас никто не пустит.
– Не пустят, – компетентно подтвердил Эдик, как будто побывал в больнице и знает внутренние распорядки.
– Ну, в приемной посидим, – сказала некрасивая подруга.
– Можно, конечно, и на улице постоять. Но какая Рудику от этого польза? – спросил дальний родственник. – Какая ему разница, где мы будем стоять: там или тут?
– Но должны же мы проявить… – Алик запнулся, подыскивая нужное слово, – солидарность…
– Ты можешь из солидарности выйти на улицу и броситься под машину, – сказала красивая подруга. – Но Рудику от этого легче не будет.
– Что ты предлагаешь? – спросила хозяйка.
– Врача. Ему нужна не ваша солидарность, а хороший специалист.
– У нас есть лучший специалист! – закричала жена легкомысленного Шурки. – Он профессор, академик, член-корреспондент. Член восемнадцати королевских обществ.
– А разве на земле есть восемнадцать королевств? – спросил малознакомый гость.
Он снова спросил в никуда, и ему снова не ответили.
Шурка Петров кинулся к телефону и стал звонить лучшему специалисту. Все с надеждой смотрели на его лицо. Шурка был похож на добродушного сатану.
– Занято, – сказал Шурка. – Поздравляют, наверное. Со всего мира звонят.
– А между прочим, неудобно, – сказала вдруг Шуркина жена. – Звонить старому человеку среди ночи и отсылать его на другой конец Москвы. Не так уж мы его хорошо знаем, и не такие уж у нас отношения.
– Но если от этого зависит жизнь человека, – возразил хозяин, как бы оказывая на Шурку давление.
– Между прочим, в Склифосовского свои специалисты, – сказала Шуркина жена, – и, посылая своего, мы как бы оказываем недоверие им. Это даже неэтично.
– Но если внутренние специалисты будут знать, что Рудик не с улицы, они совершенно иначе к нему будут относиться, – сказала некрасивая подруга. – Это человеческая психология.
– Так все с улицы. Отделение дорожных травм, – компетентно заявил Эдик.
– У врачей своя психология, – заметил дальний родственник. – Они во всех случаях сделают все, что от них зависит.
– Но что же делать? – в отчаянье спросила хозяйка. – Мы ведь не можем ничего не делать!
– Надо позвонить в Склифосовского, навести справки.
– Звони! – приказали Шурке, поскольку он сидел возле телефона.
– А куда звонить?
– Узнай по ноль девять.
– Что – по ноль девять?
– Ну, спроси сначала институт Склифосовского. Потом спроси отделение травматологии, – руководил Эдик. – А потом позвони туда и узнай конкретно про Рудика.
Шурка стал звонить ноль девять.
– Занято, – сказал он. – Поздравляют, наверное.
– В справочном не поздравляют.
– Почему? Что там, не люди?
По телевизору объявили Аркадия Райкина.
Все отвернулись от Шурки и стали смотреть на экран.
– Иди в другую комнату, – попросила его жена. – Ты нам мешаешь и отвлекаешься сам.
Шурка взял аппарат и, волоча за собой шнур, поплелся в другую комнату.
– Давайте ешьте! – распорядилась хозяйка. – Баранину можно есть, только пока она горячая. А то потом жир стекленеет.
Все подвезли свои стулья к столу и во мгновение растащили баранью ногу по тарелкам.
Какое-то время было тихо.
– Как ты делаешь ногу? – спросила Шуркина жена.
– Я ее вымачиваю в лимоне.
– А я в уксусе.
– Уксус это не то. Уксус – химия.
– Я понимаю диких зверей, – сказал Эдик, обгладывая кость. – Я иногда жалею, что у меня язык не такой, как у волка.
– А какой язык у волка?
– Вроде напильника. Вы когда-нибудь видели, как он полирует кости?
Все отвлеклись от тарелок и попробовали представить себе то, о чем говорил Эдик.
– А у Рудика есть семья? – спросила некрасивая подруга.
– Жена.
– Бедная…
– Бедный Рудик.
– Ему уже все равно.
– Давайте выпьем.
Все выпили и потянулись к грибам, и семь вилок встретились на одной ограниченной территории.
Красивый певец в телевизионном экране пел песню о неудачной любви. Певец ассоциировался с героем песни, и всем казалось, что он поет про себя.
– Давайте потанцуем! – вздохнула некрасивая подруга.
Все встали из-за стола и перешли в другую комнату, где на кушетке сидел с телефоном голодный и трезвый Шурка.
Включили магнитофон.
– Я ничего не слышу, – пожаловался Шурка.
– Иди в коридор.
Шурка встал и, волоча за собой шнур, отправился в коридор.
Танец «Донна Анна» был индивидуально-коллективный. В центре круга плясал один человек. Солист. А остальные, взявшись за руки, двигались, медленно потряхивая ногами и плечами, как гуцулы. Потом солист целовал одного из «гуцулов», и они менялись местами.
В кругу с удовольствием плясала некрасивая подруга, и все вдруг увидели, что полнота – это очаровательный недостаток, переходящий в достоинство.
Некрасивая подруга остановилась против малознакомого гостя и поцеловала его, возможно, за то, что он был малознаком и никого не успел разочаровать. Малознакомый гость выскочил в круг. Он оказался почему-то без ботинок, в одних носках. Стал топтаться на одном месте, будто мял виноград. Потом перестал перебирать ногами, застыл, распахнул руки, закинув голову, но все равно было видно, что он танцует.
